22 глава

Сатир

Уже несколько дней я находился один в домике своего детства. В месте, где время будто застыло, а воздух пропитан воспоминаниями.

Шэр с Поэтом, наверное, уже забыли о существовании этого места, стёрли его из памяти, как ненужный файл. А мне оно в душу запало.

Утрами я гулял по лесу — медленно, вслушиваясь в каждый шорох, пугал трусливых зайцев, заходил на заброшку, блуждал по знакомым тропам и много думал.

Перебирал в памяти старые воспоминания, как мы с пацанами, запыхавшиеся и счастливые, лазили по заброшке, как отец, с терпеливой улыбкой, учил меня разводить костёр, как Шэр впервые показал, как ставить силки…

Эти картины всплывали перед глазами так ярко, будто всё было вчера. Я почти чувствовал запах дыма от костра и слышал смех друзей.

Две версии происходящего не сходились в моей голове, терзали, не давали покоя. Если Ника чувствовала свою вину за эксперимент и верила, что повлияла на мои чувства, — это одно. Но мама уверяла в обратном, и её слова эхом отдавались в сознании. Как разобраться в этой головоломке? Я не знал. Внутри всё сжималось от неопределённости.

Если бы рыжая мне не понравилась… Нет, даже представить такое было невозможно. Если бы она меня не зацепила, её игры с моим подсознанием действительно бы раздражали.

Я бы не вожделел её, а искал, чтобы прибить, с холодной яростью. Тут мама права. Если рассуждать логически, рыжая — очень красивая девушка: эффектная, яркая, с этой непокорной копной волос и дерзким взглядом. Я всегда таких любил — страстных, живых. Здесь тоже не подкопаешься.

Но и то, что я был у неё первым… Это сорвало мне башню. Она доверилась именно мне, выбрала меня, чтобы впервые попробовать запретный плод. От этой мысли внутри всё переворачивалось.

На сколько я успел её узнать, рыжая не стала бы отдаваться мне за диплом — это было бы недостойно её, фальшиво. Тогда зачем она так говорила?

Неужели я был настолько в неадеквате, что она просто решила себя оградить от угрозы? От этой мысли становилось тошно. В первую очередь от себя.

Выдыхаю морозный воздух, он обжигает лёгкие, возвращает в реальность, и иду к домику. Труба дымит — значит, печка ещё не прогорела.

До заката надо успеть нарубить дров на всю ночь, чтобы к утру не околеть от холода. Беру топор, подхожу к поленнице. Ритмичные удары разносятся по лесу — размах, удар, ещё раз. Щепки разлетаются в стороны, запах свежего дерева наполняет воздух.

Здесь мне легко и спокойно — так, как давно не было. Уезжать не хочется, но если я не вернусь в универ до конца недели, даже отец перестанет терпеть мои закидоны и исключит.

Шэр обещал поговорить с матерью и пристроить меня на работу в администрацию. Начну с низов, получу опыт, а потом придумаю, куда податься.

Пора думать о будущем, хоть что‑то планировать и не болтаться без дела. Но эта мысль давалась тяжело, будто я предавал этот тихий уголок, свою последнюю отдушину.

Заношу дрова в дом, скидываю возле печки. На плите кипит картофан — обычная еда, без всяких изысков. Нарежу овощи, мясо — и мне хватит поужинать.

Мысленно составляю список дел на завтра: проверить ловушки, сходить к ручью за водой, починить крыльцо… Простые, земные задачи — они как якорь, держат меня в реальности.

Телефон отключён с первого дня. Не хочу ни с кем общаться, просто побыть одному и собраться с силами. Вот моя цель — тишина, покой, возможность выдохнуть и разобраться в себе.

Зажигаю свечи — их трепетное пламя бросает причудливые тени на стены. Мою овощи в тарелке, слушаю, как потрескивают дрова в печке, и наслаждаюсь покоем.

Пламя дрожит, тени танцуют, и я вдруг вспоминаю, как в детстве боялся этих силуэтов, видел в них чудовищ. А теперь они кажутся почти уютными, словно старые друзья.

Тихий стук в дверь — как раскат грома в этой безмолвной тишине. Здесь вокруг ни одной живой души, кроме животных и меня. Хотя меня тоже можно считать животным за то, что я творил в последнее время… Но не суть.

Смотрю по окнам — ни машин, ни снегоходов. Может, мне показалось? Но нет, опять тихий стук — настойчивый, тревожный. Неизвестность сковывает холодом, заставляет кровь стынуть в жилах. Чего ожидать?

Беру в руку нож — рукоять холодная, надёжная. Подхожу к двери. Пальцы сжимают металл, сердце бьётся чаще, дыхание становится прерывистым. Напряжение во всём теле — каждая мышца готова к действию.

— Кто там? — голос звучит хрипло, но твёрдо.

Если с миром пришли, значит, ответят.

Минутное молчание — вечность в этой тишине. И наконец я слышу голос, который не перепутаю ни с чем, голос, от которого внутри всё замирает:

— Это я.