Глава 4

Я никогда не думала, что вернусь в дом соседнего землевладельца вновь. Пережив в этих каменных стенах страх и ужас, страдая за беспомощную подругу, оголяя шпагу против опытного воина, в дальнейшем, я даже в страшном сне не видела себя в этом месте.

Но спустя буквально две недели после произошедшего я шла тем самым полутёмным коридором, рассматривая портреты суровой испанской знати; они смотрели в окна первого этажа застывшими на холстах безжизненными и ужасно надменными глазами. Слышала за собой шаги изумлённого идальго и его пожилого приказчика, и шелест своей пышной юбки в пол, которая была своеобразным килтом для верховой езды. Моё сознание задел тихий шёпот испуганной экономки, вероятно, вспоминающий тот факт, что я нарушаю все правила приличия, он звучал своеобразным звуковым фоном.

Старалась глубоко не дышать пылью, что кружилась частичками световых молекул в лучах солнца, проникающих через толстые стёкла высоких готического стиля окон. Боялась согнуться пополам с приступом сильнейшего кашля. Бронхит, что одолел-таки меня после нашего путешествия под дождём остался сильным, долго не проходящим осложнением, впрочем, как всегда. «- я поступаю верно, я поступаю верно… я презираю их…»

Комкая в кулаке кружевной платочек и стараясь не думать о своём вызывающем поведении, очень решительно, в сознании оправдывая все свои поступки в данный момент, просто шла, гордо держа спину. Тонкую талию выгодно подчёркивал удобный жакет с кружевом вокруг глухого ворота, я уже более не была местной пастушкой.

«— Ей это нужно, поэтому я здесь, и этим всё сказано ». Родовой перстень графа делла Гутьеррес выделялся на тонкой фаланге среднего пальца.

Наша леди, она пришла в себя, и мы очень долго не могли понять отчего она будто прежняя и всё же не такая. Слабая и измождённая. Да. Но будто и не пережившая страшное потрясение от ситуации, при которой незнакомец в пьяном угаре мог с ней сделать нечто чудовищное. Не было того отсутствующего, пугающего пустотой взгляда. Но было нечто другое.

Мы боялись её безумия, дежуря возле неё днями и ночами, обтирая её бесконечное количество раз розовой водой с лимонной эссенцией, борясь с высокой температурой. Согревая своими телами и объятиями при сильном ознобе, вливая ложечками в неё бульоны, лекарства и настойки.

И были в бесконечном шоке, когда поняли, что она ничего не помнит о том дне. Осознавали очень тонкую грань на которой балансировал её разум, готовый скатиться в такое удобное для него пребывание в другой действительности.

Её сознание было полностью сокрыто от тех событий, защищено на какое-то неопределённое время. Будто кто-то невидимый сделал для неё это. Только вопрос на какое время? Как долго это продлится? И что будет потом?

Она, беспокоясь, что могла потерять чужую книгу при переходе, или оставить её в часовне, в волнении спрашивала о ней.

Эйлис рассказала ей о несчастном случае в библиотеке, о падении с лестницы и сильном ливне, а леди Иннес смотря мне в глаза доверчиво шептала:

— Меня измучили кошмары сеньора Дениза, синьор Контарини он преследовал меня, изводя домогательствами, его жуткий смех я слышала словно наяву, я боюсь засыпать снова. Это длилось бесконечно долго. Где книга, что нужно было вернуть в чужую библиотеку?

Мы все боялись её тревожности и очередной попытки вспомнить хоть немного о том дне, и ещё чего-то, что грозило быть нашей бедой на всю оставшуюся жизнь.

Делали многое, чтобы она как можно дольше просуществовала в этом своём состоянии, предполагая, что в здоровом теле несомненно душе легче будет принять позже правду, какой бы она ни была.

* * *

— Что за книгу принесла виконтесса в тот злополучный день в этот дом, желая обменять её на вторую часть этого же произведения?

Я не промолвила до этого ни слова, а сейчас напряжённо всматривалась в оторопевшие лица мужчин, чувствуя за спиной поддержку своей охраны, оставшейся во дворе.

Шевалье Ноэль, он следил за происходящим в библиотечном зале в окно в пол, выходящее во двор.

Я просила его не следовать за мной, о произошедшем не знал никто.

Не слыша в ответ ни слова, я подошла к большому рабочему столу, заваленному бумагами и ещё чем-то. Передвигая и рассматривая всё, понимала, что это не то, что мне нужно.

Карты и какие-то красные стрелки на них, рукописные депеши и просто записи. Всё не то! Приказ. Мелькнуло имя знатного рода дель Альбуркера, я не могла далее удерживать этот документ в руках. А как хотелось прочесть написанное.

Поднимая пыль и понимая, что надолго меня не хватит, хватая ртом воздух, обещая себе подумать над увиденным, отойдя в сторону уже в полном раздражении, спросила у управляющего.

— Отчего вы мне не помогаете? Вы помните, что за книга была у миледи Иннес в руках?

— Нет, ваша светлость.

Они не смели подойти ко мне ближе.

Смотрели с удивлением на ворвавшуюся в имение бесцеремонную молодую особу и молчали.

Жёсткий кашель скрутил меня, держась рукой за стол, закрывая лицо платком, я верно производила жуткое впечатление на хозяина дома. Не заметила, как пожилая женщина мне подала керамический бокал с водой.

— Благодарю.

Переводя дыхание, отпивая небольшими глотками чистую воду, я понимала абсурдность происходящего. Особенно это было полной несуразностью для испанцев, однако мне плевать, не я начала это действие.

— И всё же, я не уйду с пустыми руками, она нужна мне.

— Госпожа графиня, её милость, леди Иннес, как она себя чувствует? — голос дона Доминго от волнения осип и будто не подчинялся говорившему. Как-то странно дёрнулась его часть лица со шрамом.

— Она пришла в себя, и ей лучше. Но мне нужна именно та книга. Она спрашивает за неё постоянно. Мы не хотим её волнений, они вредны ей сейчас, и как, мне кажется, могут вернуть её в прежнее состояние.

Мужчина, молча, прихрамывая, пройдя к дальней полке, напротив окна, что стеной уходила под самый свод потолка, достал томик в кожаном переплёте. Он действительно опасался подходить ближе. Положив её на ранее указанный мною стол, он задумчиво занял место на отдалении. Я отметила, что его руки ещё до конца не зажили.

«— поделом негодяю, будет знать ».

— Можно мне ещё воды, я не излечилась окончательно. Во время ливня застудила бронхи, и кашель совершенно не оставляет меня.

Дышалось с каждой минутой всё сложнее.

Присев без приглашения в кресло смотрела на первое изданное в Испании бессмертное произведение «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» испанского писателя Мигеля де Сервантеса. Осторожно проводя по повреждённой тёмной обложке книги пальчиками, затаив дыхание понимала всю ценность этого издания.

Одна тысяча шестьсот пятый год-какая древность. Мне бы с ней в двадцать первое столетие. Это была бы сенсация.

Отпивая поданную мне воду экономкой, доставала из сумочки, что висела на поясе, на витом шнуре небольшую пастилу на травах и прополисе с мёдом. Рассасывая её, прикрыв глаза, ждала облегчения, которое неминуемо должно было настать, не надо только сильно глубоко дышать и очень желательно попытаться успокоиться, а затем выйти на свежий воздух.

Пожилая женщина, как я поняла экономка при хозяйстве, не отходила от меня, получив на это особый приказ от хозяина. Но где же она была в тот день? Я хотела следствия, хотела наказания для виновных. И… не могла этого сделать, подозревая, что всё было подстроено. Они же, в свою очередь, отслеживали моё поведение, не подходя ближе, чем на несколько метров.

Какая-то четверть часа молчания в необъяснимо тревожной обстановке в чужом доме и вот я уже готова пуститься в обратный путь.

— Мне легче, поверьте, если бы не чрезвычайная ситуация я бы не побеспокоила вас. Не стоит меня провожать, я знаю обратную дорогу, сеньор. Прошу не судить меня строго за это вторжение, мы обязательно вернём сие ценное произведение обратно в библиотеку. Миледи будет очень приятно завтра в саду, в её любимом кресле окунуться с головой в действие любимого романа. Прощайте.

— Как только я найду вторую часть произведения, я нанесу вам визит, ваша светлость.

Я замерла, смотря в чёрный, непробиваемый омут его глаз, совершенно ясно понимая, что это не просьба. Смуглый, высокий с широкими плечами, просто скала — этот человек не умел просить, он мог только настаивать. Это было сказано настолько в утвердительной форме, что я, смутившись на некоторое время не нашлась что ответить. «- нужно было ранить этого зверя, да так что, бы лёжа в постели, страдал от невыносимых болей, просто чудовище».

А после, почему-то думая, что шрам у мужчины до сих пор доставляет немало ему болезненных ощущений, попросила его уведомить нас о возможном своём посещении заранее.

«— задет лицевой нерв, необходимо как можно быстрее начать лечение, его может просто перекосить и будет уже поздно; и пусть перекосит так хочется возмездия за содеянное им ».

Завернув аккуратно книгу в холст, несла её в руках, я позже переложила осторожно в сумку-рюкзачок.

Крепко взяв Уголька за гриву в области холки левой рукой, слегка разбежавшись оказалась на нём верхом. Выпрямляя спину, занимала удобное положение. Я называла этот способ девчачий, но, когда я готовилась запрыгнуть таким образом на жеребца с левой его стороны, он словно помогал мне, прекрасно понимая нашу разницу в росте и мои трудности при этом.

Не задумывалась над тем, что за мной наблюдают из окна, изучая поведение, манеру говорить, буквально всё, в том числе привычку держаться верхом. Также упускала тот момент в сознании, насколько мы отличны от тех дам с которыми привык общаться благородный идальго, потому что ни на кого не собиралась ровняться и походить когда-нибудь.

Абсолютно была уверена, что в скором времени наши жизненные пути основательно разойдутся навсегда. Думала, что при получении от дона Доминго уведомления о посещении, княжна Элена в своей обычной вежливо-ласковой форме будет писать отказы придумывая для этого всё новые и новые причины.

Это у неё всегда ловко получалось, получиться и в этот раз, и Дон сосед в какой-то момент будет себя ещё чувствовать очень даже виноватым за свою назойливость.

«— мы, конечно же, отвадим его от дома, что интересно было в том приказе, который касался герцога дель Альбуркера, как давно Венеция не напоминала о себе, впрочем, всё в прошлом, не хочу об этом думать ».

* * *

Обнаружив родную душу рядом с собой, мы часто воспринимаем это как должное, забывая благодарить Вселенную за этот подарок, как за божественную милость, данную свыше. И лишь угроза огромной потери, нависшая над всеми, кто втянут в эти высокие и светлые отношения, лишь она даёт возможность осознать, как всё хрупко и недолговечно в этом мире.

Наблюдая за леди Иннес, что в окружении детей сидела под тенью разлапистых листьев пальмы и тихим голосом читала им сюжет из романа, я действительно благодарила Всевышнего за всё, особенно за эту радость видеть её бесконечно долго, чуток здоровой и совершенно невредимой, в эти уже не такие жаркие дни.

Мы оставили эти привычки носить простую одежду. Одевая изысканные нижние платья из белого тонкого батиста с нежным кружевом и венчая их верхними нарядами из плотного расшитого льна, я утверждала, что так надо, что это важно.

Красивая причёска и локон, выпущенный на грудь в стиле Людовика XIV, всё завершало образ благородной дамы, вплоть до с умом подобранных украшений.

— Мамочка, ты такая красивая, я никогда не скажу тебе больше так, как в тот день.

Миледи удивлённо хмурилась, смотря на дочь, не в силах понять о чём речь. Я сразу узнавала этот растерянный её взгляд.

Спеша на помощь, выпорхнула из створок ажурных проёмов нашего необычного здания, в зону, недоступную для чужих людей внутреннего двора имения.

Не слышала уже слова прислуги о госте, что так не вовремя пожаловал в наш дом, погружаясь в сложности путешествий героев романа Сервантеса.

— «……. и, поручив душу своей даме Дульсинее Тобосской, Дон Кихот ринулся на ближайшую к нему мельницу и со всего размаха вонзил копьё в её крыло!»

— Я тоже пойду в рыцари, ваша милость и буду вашим защитником, а ещё я буду ездить верхом как госпожа графиня, — Люк, мечтательно слушая роман, пытался изобразить странствующего рыцаря.

Мы не замечали ничего вокруг, наслаждаясь идиллией, считая, что ни что уже ни может измениться в нашем таком надёжном и уютном доме.

— Как вы дорогая? Что кашель?

— Мокрота отходит, и мне уже легче, но бываю совершенно без сил. Пастилки, что Всевышний надоумил меня приготовить, они помогают просто чудесно.

— Словно тьма нас поглотила тогда, Эйлис говорит, что я повредила руку, падая с лестницы. Как неловко право перед хозяевами соседского имения. Я так и не смогла поблагодарить благородного идальго, что помог нам добраться до дома в сильный ливень.

Вздыхая отводя взор, не подозревая, что основная часть разговора была услышана совершенно ненужным человеком, просила прочитать роман ещё хоть немного дальше.

— Помогите мне в этом, сеньора Дениза, ваш испанский он значительно лучше моего, как я устала, как соскучилась по английской или шотландской речи.

Леди Иннес устало откинулась в кресле, на миг замирая с прикрытыми глазами. Веки, поддёрнутые синевой, окончательно сомкнулись, длинные тёмные ресницы девушки веером легли на нежную кожу щёк.

— Я немного отдохну, — шептали её уста.

Я слышала, как выравнивается её дыхание. Дневной сон сегодня застал виконтессу на прогулке. Опуская спинку её кресла, что позволяло перестроить его таким образом в тахту, просила принести Эйлис из спальни шаль, что вязала кормилица, и маленькую подушечку.

— Эйлис, не вспоминай о том дне более, хорошо? Мамочка ещё болеет и не может всего знать, что было. Эй, это больно делать.

— Она станет прежней?

— Я даже не сомневаюсь в этом, конечно, моя девочка. Вы кушали с мамой тот бульон с фрикадельками из белого мяса с овощами, что готовила мадам Анн-Клер?

— Да, ваша светлость. А месье Паскаль сказал, что это была последняя молодая индюшка, и что нужно ехать на базарный ряд в Валенсию. И что мамочке нужно кушать молоко от козы. Почему вы так скривились? Оно вам не по нраву? Козу тоже можно купить в Валенсии, а что кушает коза, чтобы у неё было молоко? Откуда в животе у козы молоко?

— Леди Эйлис, давайте перейдём на испанский язык, отчего вы сегодня говорите на венецианском?

— Я вспоминала утром карнавал, ваша светлость и нашла сегодня свою маску. Мы вернёмся когда-нибудь в тот большой дворец, в котором жили так долго на острове в Венеции?

Прижав девочку к себе, целуя её в висок и поглаживая нежную худенькую спинку, тихонько задала вопрос, на который уже точно знала ответ.

— Тебе не нравится жить в Испании, Душа моя?

— Нет, донна-графиня не нравится, здесь заболела моя мама, и я не хотела жить без неё. Здесь жарко, и я умею плохо понимать, о чём быстро говорят взрослые. И я хочу домой.

— А где наш дом? Вы помните леди Эйлис?

— Конечно, ваша светлость. Туда нужно долго плыть на галеоне, там высокие горы и синее, синее небо, прохладный воздух с моря и огромный замок среди цветущих полей. Там наш дом.

— Шотландия?

Девочка мечтательно кивала головой, хмуря светлые бровки.

Услышав тихий вздох, подняв голову, увидела княжну. Элена, мягко улыбаясь, сказала, что посидит рядом со спящей миледи и почитает про себя раритет, который и в руки-то страшно брать.

— О чём вы говорили с доном Доминго д’Севилья, он у нас с визитом и только что вернулся от вас, ожидает в гостиные продолжения разговора.

Изумлённо вникая в слова сестры, понимая, что сосед совершенно бесцеремонно слышал то, что не должен был слышать давила в себе зарождающийся гнев.

«— вот откуда он взялся на мою голову, с ним нельзя быть вежливым, грёбаная страна завоевателей, говорила же, „пришлите уведомление заранее“, что он мог слышать из нашего разговора »?