Глава 10

Рената, Шотландия.

Затуманенный взор и сознание ловили два облика. Обеспокоенные лица, склонившись надо мной, были из какой-то другой жизни; стресс из-за неопределённости в своём состоянии и окружении учащённо бился молоточками сердцебиения в ушах. Всё это просто не умещалось в голове; непривычная слабость разливалась по мышцам.

«— незнакомки, они рядом ».

Реальность осторожно напоминала о себе, постепенно проникая в мою сознательную мысль. Я пыталась отслеживать каждое событие с момента моего перемещения, определяя, какие из них являются продуктами моей неистовой фантазии, а какие на самом деле остаются реальностью. Казалось, что моя фантазия и эта самая реальность могут существовать вместе, что они могут взаимодействовать и дополнять друг друга.

«— … если всё это правда, то как с этим жить »?

Как справились с этим девушки, утончённые и необыкновенно притягательные, внимательно сейчас сканирующие меня своими взорами. Они назвались именами, которые были мне бесконечно дороги. Я помнила это. Как и помнила тех, кого оставила в двадцать первом веке. И как только я пыталась совместить в мыслях эти совершенно несовместимые обстоятельства, мне становилось неимоверно больно от сознания невосполнимых утрат.

Графиня делла Гутьеррес. Я уже, без всякого сомнения, понимала, чья душа нашла пристанище в этой прекрасной оболочке. Импульсивная и необыкновенно похожая на Франсуазу, вторую герцогиню Немур.

— Анжелик, как вам живётся в этом теле?

— Я справляюсь, Душа моя, хотя изначально очень часто прятала лицо за маской, прежде всего, не принимая его сама.

Затаённая грусть была в каждом слове девушки.

— Не говорите так, помните, уши имеют даже стены. А инквизиция, до сих пор сжигая неугодных женщин, отожествляет их с ведьмами, говорите шёпотом, пожалуйста — княжна строго глядела на нас двоих и было понятно, кто заправляет балом в княжестве.

— Моя Жанна, — слеза медленно скатилась по щеке, я своей детской ладошкой нашла её пальчики — что нам делать, девочки? Я всегда понимала, насколько тяжело было Антонио находиться в детском теле. Что же делать мне?

— Жить, Каталина. Мы здесь с одна тысяча шестьсот шестьдесят шестого года. Мы научились через страдания и порой тяжёлые разочарования в людях жить с этим. Как ты когда-то. Ведь обратного пути нет.

— Тогда я была здесь по своей воле, а ныне нет. Я оставила в будущем мамочку и пятилетнего братика. Я не знаю, как жить без них дальше. Представляю, как им будет одиноко, это будет невосполнимая потеря. Отец, он тоже был лыжник и погиб в горах, а сейчас вот и я. Они сойдут с ума от горя.

Рыдания подступив готовы были сорваться и затопить всё моё существо. Опустошение настигало меня, оно готово было вырваться и заполонить всё вокруг. Я словно раздваивалась, не желая отпускать будущее и с огромной болью вспоминая свою жизнь в средневековье. Начинала вновь болеть жутко голова.

— Я хочу домой, к своим родненьким, помогите мне вернуться. Нужно дождаться затмения и проникнуть в лабиринт. Мне просто необходимо к мамочке.

— Девочка наша, Каталина, послушай, — княжна шептала, склонившись надо мной, — там в будущем мы были на грани, как я поняла, нам всем грозила насильственная смерть и этот мир, он спас нас, давая ещё один шанс.

Её губы коснулись моих пальчиков, она смотрела мне в глаза. Она спасала меня, вытягивая из отчаяния.

— Пожалуйста, не плачь. Нас сильно беспокоит, что у тебя постоянно идёт носом кровь. Нам нужно решить кем тебе быть. Мы не можем найти хоть кого-то, чьё место ты могла бы занять.

На мою голову лёг холодный компресс. Графиня аккуратно старалась разместить его на область носа в том числе. Я слышала их дыхания рядом. Прикрыв глаза, собирала свои молекулы; они будто парили в невесомости.

— Давай уберём и эту маленькую подушечку, полежи на ровной поверхности. Только не плачь, девочка. Завтра мы должны представить тебя семье. Самое время; на Рождество. Только вот в качестве кого? Тем более, к полудню в замке будет гость. Поспи немного.

Княжна Элена удивлённо вздёрнула бровь.

— Вы как всегда полны неожиданностей, сестра. Я выдерживаю блокаду, не отвечая на письма безумцев вроде неизвестного мне графа Филиппа де Фонтенуа, утверждающего, что мы, родня в непонятно каком колене, а вы тащите в дом кого попало. Кто на сей раз? Эти слова принадлежащие, без сомнения, моей Жанне, были сильнее всего, что до этого я слышала в утешение.

— Милорд, хотя нет. Вам княжна он более известен как благородный идальго. Дон Доминго д’Севилья, умудрился увлечь леди Иннес своей небывалой щедростью. Он жертвовал всю свою библиотеку в фонд попечителей наших пансионов и приютов для детей-сирот.

— Вот и пусть расставляет в Англии свои пожертвования. У нас достаточно помещений в основном здании Лондона, изготовление полок думаю, не заняло бы много времени.

— Так и есть. Но издания на испанском языке Её Величество, думаю, не очень хотела бы видеть в попечительском фонде, а леди Иннес была в полном безумии, узнав, что теряет столь ценные экземпляры, в том числе первые издания на испанском языке всего Сервантеса, вы же знаете, как их мало в целом в основном все его произведения самым непонятным образом издавались на французском языке. Я не посмела её расстраивать. И в результате… мы имеем, то, что имеем.

— Тонкая игра, каков шельмец — этот идальго.

— Он был искренен, этот милорд в вашей беседе, госпожа графиня, — мой голос для них послужил ледяным дождём, — я не знаю всей истории, но там не было фальши. Его помыслы чисты. Его энергия была светло взволнованной и обеспокоенной, что вы ему, не поверите. Он действительно любит, миледи.

Они замерли, вновь рассматривая меня и раздумывая над услышанным.

«— уживёмся ли мы все вместе»?

«— ведь я вовсе не ребёнок или ребёнок всё же»?

— Что не должна вспомнить леди Иннес? Кто такой Филипп де Фонтенуа, — мои вопросы могли следовать бесконечно.

А далее рассказ Денизы, который последовал за чередой моих вопросов, он потряс меня. Я слушала про Венецию и Испанию, про казино и кирпичи, про Англию и вендетту Торризи, про казнённую Лидию и прекрасную леди Иннес.

— Как такое возможно? Что за век? Что ещё я должна знать к утру? Филипп, он верно оборотень. Сколько у него имён? Как давно он стал герцогским приёмным сыном, если изначально не говорил вам об этом? Что случилось с благородными Торризи? Зачем они разрешили казнить свою невесту?

Моё прерывисто взволнованное дыхание остудило их пыл.

— Каталина, сейчас всё это не важно, поверь. Сейчас самое главное понять кто ты. Времени немного. Я достану из тайника все фамильные украшения рода, может быть они натолкнут тебя на мысль. Я с большим трудом смогла в эту реальность втолкнуть в своё время княжну. Поверили все, даже сеньор Доменико Контарини.

— Кто такой Доменико?

Моя рука, скользнув к виску, вытянула прядь волос. Не замечая за собой как всегда эту некрасивую привычку, скрутив прядь в жгут, я стала наматывать её на ухо.

— Контарини, кто это?

Девушки не отрываясь, молча, смотрели на мои пальчики.

— Простите, это неосознанно, мама всегда делала мне замечание. Делайте и вы, хорошо?

Прикрыв глаза, старалась отключиться от воспоминаний и рассмотреть богатую обстановку спальни графини. По цветовой гамме мне она напоминала наши с ней покои в отеле в Париже. Дорогой минимализм в шелках и правильности линий готики.

— Наш дом в Париже. Что с ним?

— Мы никогда не были там, Каталина, — голос княжны Элены звучал с интонациями Жанны. Не открывая глаза, слушала, вспоминая запах фиалок Тулузы и наше с ней путешествие через всю Францию. Как безумно смелы мы были когда-то. И как всё прозаично закончилось. Замужество каждой из нас, семьи, материнство. Заботы. Разочарование во многом и рассудительное хладнокровие с которым, это воспринималось к концу жизни. И понимание, что ничего уже не исправить. Что опять наделала массу ошибок.

«— … верно, на то она и жизнь».

«— … ох, Франсуаза».

— Произошла смена королевской династии во Франции, мы не рискуем, если честно бывать там официально.

— Понятно, — шептала с грустью.

«— не устоял дом Валуа, как королева Екатерина Медичи не старалась после смерти своего супруга усиливать позиции своих детей через удобные браки и связи, а вот глянь, не устоял — таки ».

Воспоминания и мысли, они одна за одной, подсказывая, осторожно следовали друг за другом. Словно кто-то извне, стараясь не нанести ущерб моему больному сознанию, тасую жизненные ситуации как карты в покере, пытался донести зерно истины.

— Франсуаза, моя боль, — шептала, открыв глаза и смотря на Элен, — ты поймёшь меня. Ты не любила её, моя Жанна.

— Всё не так, дорогая. Любила, но вот поступки этой особы порой были уж сильно в стиле бессмертной мафии Торризи.

— Это так, ты, как всегда, права.

Смотря на Элен, я видела перед собой Жанну. Не могла оторваться, черпая силы именно от её жизненной энергии.

— Мой рассказ, он верно заставит задуматься вас, стоит ли вообще рожать детей. И всё же, я думаю, в нём есть определённая польза.

Замолчала, раздумывая, вспоминала.

— Первый ребёнок моей старшей дочери, мы скрыли факт его рождения. Барон Шарль, сын Мари-Эн, он любил Франсуазу, всю свою осознанную жизнь. После тайных родов, со словами «это худшее, что было в моей жизни», моя старшая дочь отдала ему сына, не желая выходить рано замуж, не желая видеть младенца, ей было пятнадцать полных лет. Они уехали с синьорой Ингрид ко двору Валуа во Францию.

«как можно, герцогиня и барон, это просто мезальянс» — так шептала её венецианская бабушка Торризи, портя тем самым всё, что можно так, или иначе было испортить.

Так начались наши страдания с Себастьяном, узнавая о судьбе внука только из редких писем Шарля, недоумевали, что мы пропустили в воспитании своей дочери.

Барон Шарль только ради сына принял один из титулов от своего биологического отца. Свою гордость и боль за мать Мари, он всё отставил в сторону. Сын для него был целой Вселенной. Он стал одним из клана дель Альбуркера.

Граф Раймон Шарль-Мишель Вальде-Эсе ла Куэва, барон-де Байе, с каждым годом своей жизни он всё больше напоминал мне моего первого покойного мужа, он был действительно князь. Граф так и не женился, воспитывая сына в Испании. Я видела как-то внука — юного Анри Вальде-Эсе ла Куэва в Венеции, он тогда стал только выезжать в свет. Как благородны они были с отцом, естественное величие было у них в крови.

Это были дни нашего с Себастьяном счастья, но только пока не случился главный бал-маскарад у его сиятельства Дожа, который очень любил нашу семью.

Первая любовь Анри, эти его высокие чувства к незнакомке в маске, из Франции. Я помню, тогда шёл снег, лёгкий, невесомый, сотканный будто из чего-то потустороннего. Снежинки, не долетая до земли, таяли в воздухе, словно не хотели превращаться в дождь и слякоть. Анри-Эммануэль, сидя в гондоле, не отрывал взора от девушки, что, кутаясь в мех соболя, была действительно необыкновенной. Как сияла бриллиантами её диадема и маска, как таинственно сверкали её глаза. Юная и неповторимая.

Соседняя гондола шла с нами в параллели.

Маски, всюду были маски!

А затем отделившись от нас, на большой скорости, завлекая за собой множество поклонников девушка, смеясь, отправилась на бал во дворец.

Мы не знали тогда, что герцогиня Франсуаза с принцессой Маргарита де Валуа инкогнито посетили карнавал. Она не появилась у нас в палаццо Торризи.

Я узнала свою дочь, блиставшую в танце, завлекающую юного Анри в свои сети только на балу.

А она, в погоне за призрачной властью над мужчинами и ослеплённая безудержным весельем, богатством семьи и безнаказанностью, не узнала собственного сына!

Сгорая от стыда, глотая слёзы, шептала обо всём его отцу.

— Увозите мальчика, граф. Она погубит его.

Они покинули Венецию в полдень следующего дня. Покинули Европу, отправившись в своё дальнее имение ла Куэва, с тем чтобы не вернуться уже никогда.

— Где это? — потрясённо шептала Дениза.

— Панама. Где-то между Северной и Южной Америкой. Новый Свет, по-вашему.

Я знаю, что у меня родился правнук, а далее их следы с Шарлем затерялись. Франсуаза, она спрашивала за Анри, имея уже второго взрослого сына от мужа из клана Торризи. Рассказывая ей про венецианскую историю, я осуждала и пеняла ей на многие её ошибки молодости. Была несдержанная в гневе, я ударила её. Только тогда я стала говорить прямо ей многие вещи, не боясь обидеть это небесное создание, но было совсем уже поздно.

В колониях Испании жить было небезопасно, постоянные стычки с местным населением грозили смертью многим поселенцам. Некоторые семьи приезжих колонизаторов индейцы просто вырезали, сражаясь за свою независимость.

Перед смертью Себастьяна старшая дочь обещала найти семью своего первого сына. Позже она показывала мне письма из Нового Света, их искали, и по последним данным, граф Анри Вальде-Эсе ла Куэва, покинув Новый Свет, с супругой и детьми они уехали на Филиппинские острова, купив там обширные земли.

Филиппины были на тот момент безопасны и полностью уже состояли в списках Испанских колоний. Не знаю, что было далее.

Мне казалось в те годы, от меня многое скрывали, боясь за состояние здоровья основательницы рода. Помню, как узнала, что нас покинула княгиня Жанна д' Фуркево. Как в оцепенении прощалась мысленно с подругой, отправляя её на перерождение. Прося Вселенную о встрече с ней в последующих жизнях. Надеясь обязательно распознать её среди многих. Я не жила последующие месяцы, провалы в моей памяти, которая возвращала меня на тот мост в Тулузе, беспокоили слишком многих. Лекарь был постоянно в моём сопровождении.

Я будто вскользь слышала про малярию и погибшие семьи благородных европейцев в Испанской Ост-Индии.

Эту информацию сейчас невозможно восстановить, наверное, даже при самом большом желании никому не удастся найти потомков графского рода Вальде-Эсе ла Куэва.

Но был указ герцогини Франсуазы Немур, я видела его своими глазами, в котором она признаёт Анри своим сыном, а также всех его потомков, своими прямыми родственниками и наследниками.

Уставшая смотрела на замерших девушек. Мой рассказ вымотал меня основательно.

— Придумайте что-нибудь с документами, я буду одной из Альбуркера, пусть граф Анри Вальде-Эсе ла Куэва будет моим пра-пра дедом. Только в указе герцогини необходимо прописать, что воспитанием всех потомков этого благородного испанского рода, особенно женского пола, должны заняться прямые потомки рода д' Фуркево.

Засыпая, понимала, что возможно задала невыполнимую задачу им всем. Но думаю, это была единственная правильная ниточка. Маленькая графиня Каталина Рене-Де Вальде — Эсе ла Куэва должна будет возродить этот род в память о его основателе.

'— спасибо мой Князь, своим рождением, и пережитыми страданиями вы даёте сейчас мне ещё один шанс на достойную жизнь в этом мире, впрочем, благородству вашей бессмертной Души, видимо, совершенно нет предела.

Спасибо '.