Глава 6

Девичьи нежные пальчики скользили по розовому шёлку, неосознанно надрывая ноготками венецианское кружево.

Они были готовы впиться в нежную кожу, которую было видно в скромном декольте соперницы, сидящей в почётной ложе правителя.

«— почему же он смотрит только на неё»?

«— и батюшка, и старший брат, а, впрочем, Все ».

Одевая дорогой наряд, замирая от восхищения перед зеркалом, недовольно; смущённо уклонялась от суетливых движений нянюшки. Полагала, конечно же, что выглядит идеально и всё само, должно быть, гармонично и грациозно на ней. Туфельки на выгнутом каблучке с позолотой не жали и не давили, наоборот, вселяли уверенность в собственной чудесной красоте. Они были её роскошным продолжением

— Не стоит прятать такую стать под накидку, и так всё хорошо, оставьте это нянюшка.

Хмуря брови, восседала в дорогой семейной гондоле, боясь помять необыкновенно ценное шитьё на пышной юбке, что необычайным великолепием лежало вокруг, смотрела на волны канала, не желая попасть под брызги набегающих волн.

Профиль лица её солидного жениха, что ни разу не развернулся в сторону своей юной невесты, он был словно высечен из гранита и смотрел только в одном направлении. Она вовсе не таким представляла свой первый выход в свет с Витторе делла Торризи.

«— кто эта дама »?

Но всё же со спокойной улыбкой ловя недовольной и хмурый взор батюшки, делала вид, что ничего не происходит. Но сердце, которое разрывалось на части, образовавшимися ранами сочилось невообразимой горечью от разочарования и обиды, а ещё, её неконтролируемая ненависть, что выливалась из этих ран была разъедающим их чёрным ядом, что верно никогда уже не перестанет появляться.

А ведь синьорина Лидия, воспитанная нянюшкой и кормилицей, ещё совсем недавно умудрялась восторженно предвосхищать в людях всё самое прекрасное, особенно в тех, кого знала лично, и о ком слышала из рассказов, наблюдая этих людей в воскресенье на службах в церкви. Конечно же, веря, что её предположения и есть несомненная истина, которая очень прочно оставалась у юной девушки в сознании.

«— неужели у всех людей так — ненависть и гнев разливается по венам, я будто весь мир могла бы убить и растерзать ».

Она верила своим предчувствиям и суеверно привыкла доверять своему мнению на то или иное происходящее событие в её маленьком мире.

Рано оставшись без матери, видя вечно недовольный взгляд отца и старшего брата синьорина, с её пытливым умом могла бы быть другой. Но пожилые нянюшка и кормилица, что дали ей образование и сформировали её видение мира, не они ли виновны в том, девушка, веря в свою необычайность и значимость, мечтала только этим завоевать сердце взрослого мужчины, коим был её жених.

Ах, как же жаль, что всё сложилось именно так. Как жаль.

Она помнит, как замерло тревожно её сердце, когда, впервые услышав про юную красавицу графиню, она удивлённо поняла, что девушка, приехавшая в Венецию, является одной из рода делла Торризи.

«— возможно, меня представят ей, как же этого хочется, мои жемчуга, разве ж они не прекрасны»? «- будет повод показать их всем, верно, у неё и нет таких ».

Самолюбование и извечное восхищение окружающими её прислужницами — они были тем фундаментом, на котором стояли прочные стены её понимания, происходящего вокруг.

Как же больно было видеть, как рушится это всё, как можно было при этом не убежать, в семейную часовню и закрывшись там на ночь, а может и на всю неделю не вкушать более пищи, отдавшись на волю Господа нашего и молитве о нём.

* * *

— Батюшка, а ведь синьора — юная вдова испанского графа, будто уже давно носит вдовство, отчего же её не сговорить со мной? Лучшей невесты я и не представлял для себя.

Голос брата Винченцо будоражил сознание замершей в тайном переходе девушки. Зачем ей нужно было слышать эти голоса, зачем нужно было знать, о чём они говорят каждый вечер? Почему она ничему не научилась из услышанного ею за многие вчера?

Как хорошо, что она не видела, как напряглось тело отца семейства, словно не сына, а врага он увидел пред собой. А ведь она знала этот взгляд благородного Никола Бертолини. Как хорошо, что не видно было лица брата, который, словно всё решив для себя наконец-то, собрался жениться, вынашивая эту мысль весь обратный путь из Оспедале — делла — Пьета.

— Я будто не узнаю вас, сын, вы же видели мой интерес к этой даме, к чему сейчас говорить этот вздор? Что в последнее время происходит с моими детьми? Как глупо сегодня была улыбка у вашей наивной сестрицы на непонятное поведение её жениха, и как неприятно мне сейчас слышать от вас желание о сговоре с синьорой графиней. Вы не соперник мне, пойдите в свои комнаты, мне нужно подумать о происходящем.

Говоря всё это, он словно не владел собой, ведь перед его глазами стояло одухотворённое лицо девушки, из прекрасных глаз которой текли слёзы восторга от музыки и голосов послушниц знаменитого монастыря.

«— что для неё этот юнец? Разве ж такой мужчина ей пара, я положу к её ногам весь мир»,

«— разместив благородную синьору в соседней ложе, правитель, однозначно дал понять, под чьей опекой находится сия дама, к нему, значит и путь держать, самое время начинать ухаживания, а венчание, оно возможно к Рождеству и сложиться ».

В каких ещё семействах несравненной Венеции звучали в этот вечер такие речи? И мысли о богатой, прекрасной, юной графине преследовали уверенных в своей неотразимости мужей?

Нам не дано это познать, уважаемый читатель, ведь виновница всего этого, совершенно не подозревая о происходящем, и о планах на неё слишком многих, будто, совершенно не помнила весь свой обратный путь из консерватории в палаццо маркизы д' Аулестия.

Сидя в малой гостиной своих покоев, не сводила она взора с девушки, что расположилась, напротив.

'— а ведь только присутствие леди Иннес и Донны Маддалены

не даёт мне окончательно слететь с катушек от происходящего'.

«— у нас только ночь, только эта ночь на то, чтобы понять кто Она».

«— только одна ночь на полную, обдуманную версию кем её представить миру».

«— как все они будут подозрительны, ведь буквально под носом у Ордена и Торризи, у всего мира, родиться возможно, ещё одна д» Фуркево '.

Девушки не сводили глаз с друг друга слушая рассказ пожилой родственницы об их давней дружбе с настоятельницей недавно покинутого ими монастыря.

Следом, послушница Элена, казалось, не вникая в смысл повествования долго не отводила взор с лица пожилой маркизы.

Чуткая ко всему происходящему виконтесса Иннес уже несколько раз собиралась помочь чересчур возбуждённой пожилой Донне отправиться в её покои. Но успех от недавнего светского мероприятия вскружил маркизе голову. И она, не останавливаясь, расхваливала парфюм, что прислал Торризи и цветы, что стоят в главной гостиной, и многочисленные подарки от благородных синьор.

— Ах, какой успех, я уверена, что в Рождество некоторые из присутствующих дам будут под защитой родов своих мужей. Как всё это романтично. Я будто вновь молода и также прекрасна, как когда-то.

Вечер тянулся невообразимо долго. Решив гостью расположить в покоях, которые когда-то занимал Раймонд д' Фуркево, что соединялись с моими одной гостиной, я ждала. Вкусный ужин и чашечка шоколада, сладости и разговоры ни о чём.

Мадонна! Как мало времени на всё.

Как я мечтала остаться с ней наедине и как испугалась этого, в момент, когда всё же желаемое произошло. Как я боялась ошибиться! Её глаза словно умоляли:

«— спроси у меня кто Я»!

«— я не смогу, боясь услышать ваш ответ».

«— я сойду с ума от этих мыслей, увиденного и услышанного сейчас. Спроси »!

Не знала, что делать, считая секунды времени, что выделила нам Судьба.

Понимала, что решать всё равно что-то нужно, что девушка может уйти глубоко в себя, оказавшись вне стен монастыря. Приняв решение посетить наше имение, видно было, что она очень нервничает.

Оговаривая условие, что всегда может вернуться, делала над собой усилие, покидая надёжные монастырские стены. Даже сейчас послушница, отчего — то вздрагивала от шорохов и шагов служащих в коридоре, и сжав пальцы одной руки сильно сдавливала их, видно желая доказать самой себе, что она не спит.

— Синьорина, я могу пригласить вас в свои покои?

— Да, ваша светлость.

Зайдя в будуар встав возле портрета Армана, смотрела будто со стороны на происходящее. Как я понимала её. Как я помнила своё безумие за толстыми серыми стенами строения в Шотландии, повторяя про себя бесконечное, что никому нельзя доверять.

— Синьорина Элена, вы действительно ничего не помните?

Какая звенящая тишина в ответ. Как спросить главное?

— Синьора графиня, вы хотите спросить у меня что-то конкретное?

Она не откроется словам, просто побоится, что её признают безумной, побоится Ордена чего угодно. Девушка сдержано, молча наблюдала за мной.

— Подождите меня, пожалуйста, возле портрета этого достойного синьора, я скоро вас позову.

Зайдя в гардеробную, я достала в потаённом месте одной из сумок губную помаду двадцать первого века, очень известного и любимого мною бренда, открыв её, написала имя на зеркале, в которое ещё несколько часов назад ловила своё отражение. Имя, которое носила когда-то, которым звал меня любимый.

« Angelique (Анжелик)»

Закрыв помаду, поставила её на маленький столик.

Я давала нам шанс. Она или узнает этот предмет и поймёт, что стоит на столике и как этим воспользоваться, и принимая условия моей игры, напишет нечто в ответ.

Или погостив у богатой меценатки через некоторое время, уедет в монастырь, имея в кармане мои письменные заверения о приличной годовой стипендии на всё время, что она будет находиться в монастыре.

«— даже если она такая, как и я, это будет её право, её выбор».

Подошла неслышно со спины к своей гостье, наблюдая, как, нахмурив брови, она рассматривает портрет Армана. Несмотря на неё более, боясь повлиять на что-то, взяв за руку, завела в следующую комнату.

То, что произошло после, сложно описать словами, я поняла, что в монастыре эта Душа научилась рыдать беззвучно. Она верно боялась всего. Смотрела на меня не отрываясь, слёзы текли, не переставая грудь судорожно сжимали ищущие поддержки ладони, но ни звука не вырвалось из искусанных губ. Ни звука!

Сколько же страдания было в этих глазах. Как она смотрела!

И только спустя время, нужное чтобы, девушка пришла в себя, на зеркале дрожащая рука писала, помадой, что она открыла самостоятельно:

«Jea nne (Жанна)»

— О Всевышний, за что это нам!

Упав перед ней на колени обняв за ноги, утопая в тёмной шерсти юбки послушницы монастыря, я рыдала в голос, не боясь быть услышанной. Изливала накопленное, боясь расцепить руки, боясь потерять её навечно. Сознание не принимало её своей матушкой. Нет. Она была моей частичкой, моим продолжением, частью меня, моей жизнью и дыханием навек.

— Не оставляй меня, прошу. Не уезжай в монастырь, зная, что ты есть я жить не смогу в этом мире. Я разрушу всё, что создала! Умоляю.

— Нет душа моя, никогда я не покину тебя.

Наши объятия, мы не могли разорвать их, спрятавшись от всего мира за полог кровати, на которой когда-то спала Каталина, слушали рассказы друг друга.

— Я не знала, как жить, для чего жить. Без семьи, без всех, без мужа и детей в чужом времени.

— У тебя был муж в будущем и дети?

— Не было, я долго училась, у меня не было отношений с мужчинами. Консерватория и длительная болезнь бабушки, отнимали всё моё время. Воспоминания, они хлынули безудержной волной, как только я пришла в себя в лекарской келье монастыря. Я сходила с ума, боясь их словно безумия. Раймонд, зачем я здесь без него?

Её рассказ потряс меня, а мой — её. Нам ночи было мало.

Простая, молоденькая учительница музыки из столицы Дальневосточного округа, приехав с отчётного концерта своих учениц домой и, услышав у соседей шум и детский плач, решила в очередной раз забрать Алёшку к себе, благо всего-то надо было открыть калитку и ступить на ухоженную дорожку чужого коттеджа.

«— наверное, новая няня не справляется, а Анастасия Викторовна снова в городе задержалась ».

Накинув лёгкий плед, шла, зная, что ребёнок вероятно, будет как всегда голодным и неодетым.

— Они, знаешь, недавно только заехали, а так всё строили и строили, верно стараясь в разы перестроить наши простые, ещё прошлого века кирпичные дома на окраине города. Непонятные и непостижимые для меня. Говорят, сменили недавно фамилию. Стали все Демидовыми, представляешь? Вроде при деньгах, большие люди, а ребёнок без присмотра вечно, вот и няня последняя сбежала с сумками куда глаза глядят.

Сжав ладошками голову, она смотрела на меня глазами, полными ужаса.

— Там было всё в крови, и громкие шаги на втором этаже они шли к лестнице, кто-то должен был спуститься и найти меня. И Алёша, он больше уже не плакал. Ужас, он сковал меня, я не помню, что было дальше, выбежав и оглянувшись, я увидела в окно безумные глаза хозяина дома, они следили за мной, а его руки. Он верно убил их, я не хочу так думать о нём, но кто тогда? Почему на нём была кровь?

Я бежала после, огородами и дворами не помня, как очутилась в старом и грязном заброшенном сарае, что был у самых крайних соседей. Боялась погони, прислушиваясь к звукам. Казалось, солнце закрыла огромная чёрная туча, но, когда в дверях сараюшки показалась одичавшая собака, свет полностью померк для меня.

А далее мне всё казалось бредом, я только одно знала, мне нельзя обратно, но как жить здесь, вспоминая всё новые и новые факты прожитой когда-то жизни в средневековье не понимала. Вначале думая, что оказалась в психбольнице вообще боялась слова вымолвить.

Отчаяние накатывало цунами, музыка только она спасала от страшного решения.

Как тогда на мосту, я могла бы, да. Понимаешь, от безысходности. Но я справилась, сама с этим испытанием, понимаешь сама.

Обнявшись, мы лежали, слушая дыхание друг друга, забыв о внешнем мире. В темноте, не видя чужого пока ещё лика, слушая только голос. Узнавая её по интонации и дыханию, понимая, что вот она награда за всё, что я стойко перенесла за годы моего попаданства.

Тихонько говорила и говорила, рассказывая кто, мы есть теперь. Как обстоят наши финансовые дела.

— А Орден?

— И Орден и Торризи, они повсюду, не могу понять кто из них кого хочет переиграть, боюсь, что, объединившись, единой их целью скоро будет выпытать у меня наши знания. Но пока мы под защитой правителя, мне кажется, он от леди Иннес взора отвести не может, мужчина в её присутствии даже дышит через раз.

— А она?

— Непонятно, смущается и только… да дочку всё крепче к себе прижимает.

Рассказывала про Филиппа и Тулузу, про казино и гостиницу.

— Графиня, вы что делаете! Отчего же именно покер! Вы развращаете их сознание. Каталина была бы в шоке.

Тихий смех Элены заставил сильнее прижать её к себе.

— Мадонна, ты чувствуешь то же, что и я?

— Да. Только в разы сильнее. Я словно взлетела и парю над землёй и не могу остановиться. Моя девочка, ты со мной навеки.

— Это ты моя девочка на все века, я старше тебя Элена.

— Да как такое возможно Дениза, тебе лет восемнадцать будто?

— Я нашла в Шотландии многие травы, скоро и тебе станет на взгляд намного меньше годов. Вспомни практики Кристин. Сколько тебе было в двадцать первом веке?

— Двадцать пять должно было исполниться, ждала родителей на юбилей из другого города. А сама жила в доме бабушки, что достался по наследству мне. Только кто я теперь? Что мы скажем всем.

— Я и впрямь старше, но ненамного. А вот и главный вопрос ты задала его наконец-то, который просто не выходит у меня из головы. И решить его надо за одну эту ночь, которая слишком быстро отсчитывает свои часы. Что осталось у тебя из нашего мира, это должны были видеть все.

— Ничего. Они всё забрали и продали, моё содержание и лечение в первом монастыре, в который я попала изначально, было очень дорого.

Я хмуро слушала Элену.

— Понимаешь, речь идёт возможно об очень незначительной вещи, но приметной. Что вообще с тобой было во время перехода?

— Дениз они забрали всё, даже маленькие золотые серёжки и колечко с крошечным бриллиантом, не говоря уже о заколке с большими стразами, концертном платье и тёплом шерстяном пледе. Я даже колготки с кружевным бельём не нашла после болезни.

— Вот как? Что же они и ношеные вещи продали?

— Хотя постой, вот это аббатиса монастыря Санта Мария делла Верджине отдала мне, сказав, что его нашли у меня зажатым в кулаке, когда я без сознания лежала в лодке на побережье. Это повесила мне на шею после отчётного концерта в музыкальной школе будущего самая младшая моя участница.

«— наудачу », — сказала она.

— Безделица, а приятно, он был на цепочке, её тоже пришлось оставить в первом монастыре.

Элена, расстёгивая платье доставала простой витой шнурок, на котором висел потемневший от времени кулон из серии дешёвой детской бижутерии.

— Можно?

Рассматривала, бросая взгляд на уставший и незнакомый лик такой родной и безумно любимой Души.

— Он раскрывается?

— Да. Как медальон, но я его ни разу не открывала, носила, знаешь, как память о том времени. Его оставили мне, наверное, думая, что по нему меня могут опознать родственники, которые когда-нибудь найдут меня. Но ты сама понимаешь, что это невозможно, эти штучки работают только в кино.

— Почему невозможно, именно по нему я и удостоверюсь, что ты потомок д' Фуркево, уверяю, в это поверят все и прежде всего ты сама.

Заметив расширивший взгляд моей визави, улыбнулась своим словам и ситуации в целом.

Переместившись в кабинет и разложив на столе карту всех потомков родов, я в который раз убеждалась, что пропавших и умерших во младенчестве и детском возрасте девочек больше нет.

Шагами мерила свои комнаты бросая взгляд на девушку, утомлённо прикорнувшую на краю большой кровати.

— Элена, я тебе говорила о шоке, который испытала в консерватории, услышав твоё произведение?

— Я догадалась Душа моя.

— Я не отдам им тебя никогда. Спи. Но помни во сне, помни всегда, что ты уже дома, под самой надёжной охраной в этом мире.

Повернувшись к портрету Армана, желая по привычке поговорить с ним, увидела малютку Изабеллу.

— Элена, подожди, не спи, а кто сейчас правит Россией? Пётр I?

С кровати раздался её тихий смех.

— Ну что ты. Пётр взойдёт на престол в 1689 году, это я хорошо помню ещё со школы, а сейчас вроде предок его какой-то ли Алексей Михайлович, то ли Фёдор Алексеевич.

— Так что и Санкт-Петербурга ещё нет?

— Нет, конечно.

— Понятно, а я, когда с шевалье Ноэлем «отмела» у Филиппа галеон, собиралась в Питер под парусом сходить, я тебе рассказывала, что у нас есть свой классный галеон?

— Угу.

— Короче, Россия пока погрязла в боярстве. Да? Княжна моя? А я, кажется, знаю, как мы тебя представим. На портрете видела малютку? Повзрослев девочка, выйдя замуж и став в православии Елизаветой Алексеевной Волконской уехала, в Россию; смотри вот и записи об этом, сделанные моим супругом Арманом. Она будет твоей прабабушкой, мадемуазель Волконская.

Сидела, раскачиваясь на полу сращивая в мозгах всё, не замечая, что Элена, пережив сегодня очень сложный день, рано проснувшись в монастыре, играя долго на концерте, на фортепьяно, под мои разговоры и размышления вслух уснула не раздетая.