Глава 22

— Я чувствую, что ключ к вашему сердцу маркиза скрыт в толстых томах новелл и романтических стихотворений, в аллегориях и мягких аккордах мелодии скрипки.

— А хоть и так месье Арман д’Лафонтен, что с того? Посмотрите, солнечные лучи рассыпались по лепесткам роз в саду, и мы с вами на виду у слишком многих играем свои роли. С чего вы так смело взяли себе новое имя, скажу, не лукавя, оно вам к лицу. А впрочем, и Ален-Луи, вы носили с большим почтением.

— Любимая когда-то давно звала меня так. Я герцог и моё решение не подлежит обсуждению. Не хочу для вас быть ещё одним Луи.

— Как вы дерзки, герцог. Отчего вы смеете мне в таком тоне говорить свои нелепости?

Он прятал лукавую улыбку умного придворного в глубине своих глаз, действительно играя роль влюблённого, который решил немного ускорить ход событий; был притягательно обходителен и мил.

Он будто собрался в дальнее путешествие к сердцу молоденькой маркизы Каталины ди Роджадео; вновь утверждая свою преданность интриге и судьбе, готовясь завоевать эту блистательную красавицу.

— Как вы прекрасны в гневе, ваша светлость, примите от меня эту нежность, она так идеальна в пропорциях соцветия и округлости лепестков и при этом совершенно невинна.

Цветок простой фиалки лёг мне в ладонь.

— Простите, что не роза.

Он был непозволительно близок. И я ощущала его тревожное дыхание и неподдельную страсть…

Но не ко мне.

Другая была в его сердце; та, что сидела сейчас в беседке в качестве нашей сопровождающей; о которой были все наши, помысли.

— Каталина, позвольте. Хочу сказать, что живу одним днём, когда она рядом, не делаю планов и целей на будущее, кроме тех, что она должна быть моей, как и прежде. Я будто тот Арман, юный и совершенно без гроша за спиной, но такой романтичный и увлечённый. Ведь смогла же она тогда меня полюбить… Я совсем путано объяснил вам суть, мой разум отуманен мечтами. Как странно и легко слова слетают для игры и флирта, и как необыкновенно трогательно получается признаваться о любви. Она просто обязана принять моё предложение, вы не находите?

— Но как же тогда мнение света, ухаживаете за одной, а женитесь на другой сестре, Арман? Вы ли это? Клянусь, поверю, когда на мою ладонь ляжет новый парфюм, только мой. Станьте вновь увлечённым и таким необыкновенным.

— Это увлечения прошлого, а, впрочем, возможно, только для вас, душа моя. Вы только объясните мне, как она смогла дать согласие после той размолвки, и лорд Ренделл вновь смог стать её женихом?

— Помните когда-то, возможно, в прошлой жизни, вы не хотели отпускать меня в горах в расщелину среди нагромождения скальных пород, что была похожа на нору для крупного животного, это было в Шотландии, мы там искали нечто… а после вы избегали смотреть мне в глаза?

Воспоминания, он перебирал их мысленно, и замер в нерешительности. Те ощущения, он помнил их, и они явно не нравились мужчине.

— Он просто подонок, этот милорд.

— Это только мои подозрения, Арман.

* * *

— Восхитительное благородство и романтическое очарование маркизы, попросту вызвали жажду возвышения и пленительной победы в сердце герцога, она стала его смыслом жизни, — так шептал весь высший свет княжества Монако, уже который месяц наблюдая за этой историей.

— Его не пугает разница в возрасте, она так невинна, но скажу вам весьма претензионная в своих поступках.

— Он ловелас, и этим всё сказано. Ему не было равных в Версале, он приехал в свите супруги князя Луи. Неслучайно считается; двор короля Людовика совершенно не против скоротечных романов и неразгаданных интриг, что признаны увековечить в историях сплетение страстей и очарование куртуазной любви.

— Вы считаете этот роман скоротечен?

— Вы считаете маркиза откажется от князя Луи?

— Два Луи, два принца крови, эта малютка может заводить знакомства.

— А, впрочем, один из них отказался от основного имени, говорят его умершая супруга любила имя Арман.

Прикрытые ажурными веерами улыбки и лица, тихий шёпот всё видящих сплетниц; мимо таких созданий и божья коровка к своим деткам не пролетит без должного надзора.

* * *

— Я не удивлюсь, если на нас ставят свои ставки прожжённые игроки. Вы слышали последнюю новость? Князь Луи собирается вас вызвать на дуэль.

Последняя фраза замирает на устах, словно останавливая собой ход часов на главной дворцовой башне; мешая набежавшей туче, что грозно рассекала только что воздух, закрыть собой светило. Взгляд, пропитанный тревогой, устремлён на Денизу, будто она моя последняя опора в этом безрассудном течении времени.

— Каталина, что не так?

— М-мм, когда вы решитесь сделать мне предложение, я оставлю вас и уеду в путешествие, господин герцог, с тем что бы принять решение, нужны ли мне эти отношения.

— Отчего вы так бессердечны, мадемуазель!

Этот нарочитый возглас Армана слышали слишком многие в парке.

Моя рука тревожно коснулась подвески с гербом на груди, и пальчик застыл на большом рубине. Это был знак. А после, в попытке оставив «несчастного влюблённого» на аллее, прошептав «началось» я прогулочным шагом, не вызывая ни у кого тревоги, поигрывая кружевным зонтиком от солнца, шла в сторону мадам Денизы и её камеристки.

Поднявшийся ветерок вдруг разыгравшись, в попытке вывернуть наизнанку мой зонт и растрепать слишком сложные причёски собравшихся в парке дам обратил на себе внимание слишком многих, но только не внимание мадам Денизы.

Она замерла, а затем встала, загораживая пышными складками тёмного платья обзор того, что происходило в их уединении.

Беседка, стоящая в тени высоких, разросшихся кустов можжевельника, постепенно затенялась ещё больше, туча немилосердно закрывала солнце. Тени, застывшие на стенах строения, создавали удивительные и странные образы.

— Дьявол, как всё неудачно складывается.

Поглядывая на небо, делая вид, что обеспокоена возможностью вымокнуть под первыми, и от этого никого не щадящими, своим неудержанным напором, струями летнего дождя; сложив зонт и придерживая юбки я побежала в сторону беседки.

Надеялась, что это произойдёт как-то иначе, мысленно вопрошая.

«— … что он задумал, что»?

«— … достаточно ли принятых нами мер для того, чтобы он успокоился, навсегда».

Поднявшись в какой-то неудержимой панике, ветер принялся открывать новую главу своей ожесточённой схватки. Пытаясь разогнать-таки тучи и снять видимую угрозу ливня, он будто бы подсказывающее нашёптывал о том, что всё возможно, но в то же время оно сложится самым лучшим образом.

Я чувствовала за спиной спешащего герцога. Его дыхание преследовало меня:

«— так возможно, или лучше»?

«— вам виднее маркиза, вам виднее, лучшее оно или нет»…

Не успевала теперь уже за Арманом, его широкая спина и мускулистые ноги оказались впереди, полы камзола, развиваясь будто, сигналил всем присутствующим в саду, что мужчине совершенно не безразлична другая, та, которая стоит сейчас спиной к всему свету.

«— … переживут, он же мне не сделал ещё предложения, бедная моя репутация, что скажет граф Эдуард»?

А буквально через мгновение…

Уж действительно её глаза на звёзды непохожи…

Властный огонь во взоре графини говорил о многом, но только не о гипнотическом воздействии на её разум.

— Сеньора Тереса, что с ней? Дениза!

— Потеряла сознание, как видите.

— Я понимаю, но что произошло? Перепады атмосферного давления. Так, всё меняется вокруг. То солнце, то ветер и вот…

— Это так, но вряд ли тучи и перепады могли стать причиной столь продолжительного обморока. Причина, она там в кустах, бездыханная, и мои стилеты… Ах. Да, мне кажется, но, возможно, я убила человека — милорда Ренделла.

— Ну что вы дорогая, это невозможно, — герцог уже держал за руку любимую. Он не отпускал её, сканируя взволнованное личико женщины, и стоял слишком близко, и вот уже мои юбки служат ширмой для слишком любопытных. Когда же Арман просто прижал её к себе, боясь потерять в очередной раз и шепча успокоительно, но весьма настойчиво, что нужно быть более рассудительной, я отвела в смущении глаза:

— Милорд упокоился практически год назад, он похоронен в фамильном склепе вблизи Лондона, в своём поместье. Вы явно погорячились с выводами графиня, мы обязательно разберёмся и, конечно же, вернём вам стилет. Я правильно же понял, ответьте же мне что-нибудь.

— Там два моих стилета.

Она смотрела, раздумывая, приподняв личико и ища его взора. Я никогда не забуду эти глаза затаённого цвета серебра высшей пробы, вечно сомневающиеся и вопрошающие.

И было видно, что боялась она увидеть осуждение и ещё нечто непонятное на наших лицах. Это был миг.

Я поняла, что он был решающим; слишком многое стояло на кону. Арман без какого-либо сомнения спрашивал только об одном:

— Вы не пострадали дорогая? Мой экипаж, он ожидает вас.

— Я хотела бы посетить мадам Каролин Лантье.

Она поймала мой обомлевший взгляд.

— Это не то, о чём вы подумали маркиза. Просто я хочу убрать чёрные цвета из своей одежды. Мне просто необходимо заказать новый гардероб.

И мы действительно отправились в сторону салона, в котором вышеупомянутая мадам Каролина старалась угодить дамам высшего света в их притязаниях на совершенный наряд.

— Это был милорд Ренделл. Каталина.

Откинувшись на спинку сиденья, она смотрела на меня будто не мигая.

— Что он вам передал взглядом, вы смогли защититься, как я вас учила?

— Да. Спасибо, думаю, что получилось. Он поведал мне, появившись внезапно из зарослей, очень интересную мысль Каталина, оказывается мы исчадие ада, что нас нет в призрачном атласе звёзд, наш след в судьбах многих людей действительно призрачный, что я причина его возможной смерти.

И что таких, как мы, скользящих по мирам, нужно безжалостно истреблять…

* * *

Он, не жалея, гнал своего арабского жеребца, захлёбываясь встречным ветром, песчаные дюны побережья неумолимо сдерживали их ход, море словно в насмешку мерцало удивительными бликами.

В ярком свете заходящего солнца его силуэт превращался в чёрную тень, притягивающую взгляды зевак. Жеребец, словно демон, летал по бездорожью, его грива и длинный хвост развивались на ветру. Мощные копыта оставляли за собой на мокром песке глубокие следы, которые набежавшая волна пыталась сразу же стереть, заявляя тем самым свою власть на историю происходящего.

Птицы перепугано взмывали в воздух, оставляя на бренной земле лишь высокие звуки неугомонного крика вечно голодных созданий. Безжалостно сменяли друг друга одинаковые по своему содержанию кадры, оставляя позади лишь следы неистового галопа.

Арабский скаковой жеребец, воспитанный в безбрежных просторах пустыни, был просто идеален для своего хозяина. И он прекрасно чувствовал каждый его шаг, умело примеряясь к характеру животного.

Веяло солью и свежестью морского ветра, запахом песчаных дюн, и гниющих водорослей. В глазах ездока тревога граничила с безумством ярости, отражая его неугомонную душу и неукротимую страсть.

Ветер яростно разбрасывал шальные вихри густых чёрных волос, словно желая наказать и заставить понять нечто главное. Реальность осыпалась осколками битого хрусталя и зеркал, состоящих из злости и отчаяния; это было чистое безумие — галеон «Донн Лукас» покидал акваторию княжества Монако.

С его уст срывался крик, который он не мог уже остановить. Это был крик души, что обливалась слезами невосполнимой потери:

— Анжелик!!!

Летело в сторону горизонта, в сторону, где застывший казалось навеки на водной глади белеющий парус, всё же неумолимо уменьшался.

* * *

За месяц с небольшим, до событий, описанных выше.

Графиня позировала художнику, приехавшему из Флоренции, в своём подвенечном платье. Как же я удивлю вас, мой терпеливый читатель, когда вы узнаете, что Дениза таки выкупила окончательно у модистки то самое платье. И сейчас часами, выполняя все требования и капризы модного дарования стояла в нашей спальне в лучах мягкого послеобеденного солнца.

Великолепный, просто королевский альков был фоном сего творения, которое должно было стать предупреждением для всех потомков от дамы в подвенечном платье цвета нежнейшей лаванды, так и не ставшей женой.

Жемчуг и россыпь бриллиантов, венецианская вышивка, всё просто вопило и стонало от роскоши убранства.

— Я оставлю портрет в вашей усадьбе маркиза Каталина, и платье, его нужно будет упаковать особо, обеспечив сохранность. Всё это останется в Монако, а вы опишите историю дамы, которая пыталась, но не сочла нужным, прогнуться… нет подстроиться под окружающий её мир.

— Мы покинем княжество, ваша светлость?

— Как только мастер закончит портрет и его установят в галерее, в самом её конце.

— Герцог Арман, вы объяснились?

— Я не делаю тайны, он, конечно же, уведомлен о нашем отъезде. Времени достаточно, и мы сможем собрать всё самое ценное, подготовиться к дальнему путешествию, откорректировать условия дальнейшего существования наших ювелирных салонов. Князь Луи, он согласен нас отпустить; нам необходимо навестить наше северное имение и дом в Лондоне. Не стоит забывать о матушке наших близнецов, необходимо держать данное слово.

— Но что сказал герцог?

Лёгкое пожатие чуть оголённого плеча, дрожание кружева в безупречном декольте, игра драгоценных камней в украшениях.

Волнение. Прикрытое великолепием.

* * *

Стоя за плотными портьерами, рассматривая происходящее в саду, силилась понять, растолковать язык их жестов и мимики.

Как вы уже поняли, я подсматривала и следила, не спуская глаз с Денизы и Армана. Иногда наталкиваясь на осуждающий взгляд графа Эдуарда, если наши пути пересекались, делала независимый вид. А ещё подслушивала, каждый раз, когда мне приходилось исполнять роль дуэньи при её светлости.

После отката, который случился с графиней прямо в экипаже, когда мы от модистки ехали наконец-то домой в тот день, я не могла оставить её без поддержки. Она кричала под цоканье копыт прекрасных вороных в выезде герцога и шум колёс, что не хочет жить, что вина в случившимся полностью лежит на ней.

«— … я убила милорда, как ты когда-то месье Жака, а ведь он боролся с собой, с чувствами, он ведь был на грани, когда шептал… это были словно проклятия для всех, для нас! Но ведь он любил»!

Её русский был не забыт, он был безупречен и это была чистой воды истерика, которая могла, в конце концов, вылиться в жуткое безумие.

— Дениза, посмотри мне в глаза, пожалуйста, отдай всю свою боль, не отгораживайся от меня, это ни к чему. Не забывай, мы все тебя любим… Моя Анжелик, — я шептала, обнимая, — ты моя боль и любовь навеки. Посмотри на меня, только не уходи за грань. Я не смогу без тебя. Девочка наша. Сейчас приедет Элена, она поможет, посмотри мне в глаза.

Это длилось несколько часов. Её тонкие пальчики сжимали виски, а взор искал приюта, он не хотел осознавать того, что сейчас происходило в разуме, который метался в тесном для него пространстве.

«— … оно хочет покинуть меня»!

«— … кто дорогая»?

«— … то, что находится в голове, этого так много во мне, оно должно стать частью небытия».

Она пугала меня такими речами. Приливы неутомимого отчаяния и сожаления о содеянном, они продолжали свои накаты и в нашей спальне. Графиня уходила в забытьё, а проснувшись, погружалась в себя.

«— … я помню, как это было с Анной, только не это, Господи, помоги нам».

Нужно было время.

И вот, он будто говорил:

«— … я ухожу».

Она же, грустно улыбаясь, срывая лепестки с уже совсем неплотного бутона розы, молчала в ответ. Скромно одетая в серый наряд с единственной длинной ниткой золотистого жемчуга на груди, который был выращен на ферме в Провансе, держась с огромным достоинством; смотрелась на удивительном контрасте с шикарно разряженным кавалером возле неё.

«…- что ты творишь, Арман, какой бес тебе ударил в голову? К чему такое количество кружева и атласа, будь мужиком».

Он уходил. Это было видно по его напряжённой спине и желанию, чтобы его остановили. И наконец-то приняли его условия.

Игра.

Придворный от кончиков пальцев до кончика шикарного пера на шляпе; он был в своей стихии.

А она не спешила с ответом, слушала возбуждённые объяснения своего визави. Как удивительно спокойно Дениза научилась выслушивать собеседника до конца, будто поняв что-то важное для себя. Смотрела в глаза и силилась услышать и понять говорившего. А затем отстранённо улыбнувшись смотрела вслед уходившему, понимая, что он ждёт. Ждёт, когда она его остановит.

Казалось его гордость, родилась, прежде чем на свет появился единственный наследник старинного рода д’Лафонтен.

Она поникнув, как бутон в её руке не вернула и не окликнула. Ожидая от судьбы лучшего, скинула иллюзорную надежду.

А после, угрюмо рассматривала танцующего Шива, шепча что-то на одном ей понятном наречии; Дениза размышляла о только ей ясном в тот момент смысле произошедшего.

— Ты пыталась изучать язык далёкой Индии?

Кивнув, задумчиво, негромко рассказывала:

— Он предложил венчание и придворную жизнь в Версале; с иронией отнёсся к вопросу о новом производстве парфюма и открытии нескольких гостиниц в пригороде Парижа. Сказал, что не намерен жить в захолустье, на окраине света. Шотландия его не впечатляет.

Он не намерен созидать, ссылаясь на то, что достаточно богат, обирая для своей роли придворного и беззаботного кавалера, крестьян, что работают на его землях.

Слушала, понимая, насколько пусто у неё сейчас в душе.

— Каталина, знаешь, как больно разочаровывается в любимом человеке? Он тот же и совсем другой. Элена и Эдуард, как они смогли стать единым целым? Вновь.

— Мне ли не знать, душа моя. Разочарование — самое ужасное, что может произойти с нами в этой жизни. Особенно разочарование в собственных детях и любимых. Не суди его строго, он не готов сразу измениться.

— Как странно слышать такие речи от девушки семнадцати лет, не находишь? Эти воспоминания, они делают нас другими.

— Ты права. Арман, уже другой, он или сможет с этим жить, как прежде. Или…

— Этот Шива, всё разрушив. Он, когда, наконец, закончит свой танец?

— Возможно, это зависит только от нас.

— В таком случае нам пора изменить, то, что окружает нас в данный момент. Бессмысленное существование и вечные реверансы перед высшим светом малого французского двора. Уж лучше пусть, они… под нас… подстраиваются. Я всё подготовила для этого, вчера проверила результаты инвентаризации в главном ювелирном салоне. Мы популярны, наши украшения востребованы.

После того как выложим новый эксклюзив, в том числе гарнитуры с теми бриллиантами, мы изменим цены на все изделия. Повышение и новые прибыли, мы не приемлем другого. Согласуй, пожалуйста новую смету, через несколько недель мы отправляемся в путешествие.