67. План «Б»

Джонни

Болело все.

Яйца.

Ноги.

Член.

Голова.

Казалось, меня переехал товарный поезд.

Что-то давило мне на грудь.

Что-то было не так.

И откуда запах кокоса?

А потом я вспомнил.

Все кончено.

Вся моя напряженная работа.

Все годы суровых, безжалостных тренировок оказались напрасными.

Потому что мое тело меня подставило.

И теперь я сломлен.

Дернувшись, я открыл глаза, чувствуя, что паникую и вообще на грани нервного срыва.

Какое-то время я смотрел в потолок, просто наблюдая, как сердце захлестывает опустошение, словно разрушительная приливная волна.

Сделав несколько глубоких вдохов, я попытался сесть, но тут же снова плюхнулся на спину, заметив щуплую фигурку, свернувшуюся калачиком рядом со мной.

Охренеть.

— Шаннон!

Она что-то промычала.

— Шаннон, — повторил я, слегка толкая ее. — Просыпайся.

Тихо зевая, она выползла из-под моей руки.

— Ты проснулся, — улыбаясь, сказала она.

Я настороженно кивнул.

— Ты помнишь, где находишься?

Я снова кивнул.

— А матч помнишь?

— Я помню, почему я здесь оказался, — прохрипел я, чувствуя жуткую сухость в горле. — Но не помню, почему здесь ты.

Шаннон посмотрела на меня, округлила глаза и быстро слезла с кровати.

— Ты хотел, чтобы я осталась с тобой, — тихим голосом объяснила она, сцепляя руки в замок.

— Я хотел? — нахмурился я.

Этого я не помнил.

Один туман.

Шаннон кивнула:

— Да. Рано утром мы с Гибси приехали тебя проведать. Было шесть часов утра, но ты, наверное, думаешь, что это прошлый вечер…

— И как долго? — перебил ее я.

Я был не в том настроении, чтобы слушать подробности.

— Что? — спросила она, недоуменно глядя на меня.

— Как долго я находился в отрубе?

Она взглянула на часы.

— Сейчас без четверти двенадцать. Значит, почти шесть часов.

— Нет, — замотал головой я и зарычал от досады. — Сколько всего времени прошло?

— Я тебя не понимаю, — призналась она.

— Сколько времени прошло после травмы? — прошипел я, впиваясь в одеяло.

Отчаяние и опустошение — других ощущений внутри не было.

— Джонни, это не имеет значения.

— Нет, Шаннон, имеет. — Голос мой надломился. — Для меня имеет.

Она просто смотрела на меня большими глазами, полными страха, тревоги и сочувствия.

Невыносимо.

Во всяком случае, сейчас.

Я не хотел, чтобы она видела, как я разваливаюсь на куски.

Я с этим не справлюсь.

— Можешь передать мне эту штуку? — спросил я, указывая на планшет, прикрепленный к передней стенке кровати. — Я должен посмотреть, что они там написали.

Шаннон теребила губу, нервно поглядывая на планшет.

— Джонни, может, лучше дождаться прихода врача и…

— Я должен посмотреть, — выдавил я. — Собственными глазами.

Шаннон вздрогнула, а мне стало еще паршивее.

— Ну пожалуйста, — тяжело вздыхая, попросил я. — Дай мне планшет.

Она молча сняла и подала его мне.

— Спасибо.

Шаннон опустила голову и шмыгнула носом. А может, всхлипнула.

Черт.

Черт!

— Можешь позвать моего отца? — попросил я, отчаянно стараясь не дать волю эмоциям.

Она посмотрела на меня — такая одинокая и сокрушенная.

— Если ты так хочешь…

Я кивнул, удержавшись, чтобы не застонать.

— Да, я так хочу.

— А к-как насчет твоей мамы?

— Нет, только отца, — предупредил я. — Только его.

— Ну хорошо, — прошептала Шаннон, неуверенно глядя на дверь палаты.

Я затаил дыхание, отчаянно стараясь не сорваться при ней.

— Так я пойду, — сказала она, но ее слова были больше похожи на вопрос.

Я сухо кивнул, борясь с желанием умолять ее остаться, обнять меня и дать обещания, которые никто из нас не сможет сдержать.

Она не могла ничего исправить в моем нынешнем состоянии, и я боялся потерять больше, чем уже потерял.

Я знал, какая она хрупкая, и не хотел ее пугать. А если она останется, именно это и случится.

Если я это сделаю, если она увидит мою неприглядную сторону, увидит слабость во мне, я потеряю и ее.

А ее я никак не мог потерять.

С колотящимся сердцем я смотрел, как она открыла дверь и замерла на пороге.

— Пока, Джонни, — прошептала она, в последний раз взглянув на меня.

Я сглотнул и еле выдавил:

— Пока, Шаннон.

Я дождался, пока за ней закроется дверь, сдернул одеяло и стал оценивать ущерб.

Боже мой.

Я упал головой на подушку и вцепился зубами в кулак, чтобы не разреветься.

Минут через тридцать в палату вошел отец. Он был один.

— Доброе, жеребец, — с усмешкой произнес он.

— Привет, пап, — едва выдавил я.

Мои щеки были мокрыми от слез.

Увидев мое лицо, отец сразу перестал улыбаться.

Он поставил пластиковый стаканчик на тумбочку, присел на краешек кровати и притянул меня к себе.

— Джонни, — вздохнул он, — сынок, не держи все внутри.

Я ревел, как маленький испуганный ребенок, уткнувшись в отцовское плечо.

— Что они говорят? — спросил я, когда ко мне вернулась способность произносить слова.

— Шесть недель минимум, — честно ответил он.

Я всегда уважал его за честность.

— Пап, все пропало, — покачал я головой, едва сдерживаясь, чтобы не зарычать от отчаяния. — Летняя кампания… Молодежная лига… для меня все кончено!

— Не кончено, — заверил меня отец. — На волоске, но не невозможно.

— На волоске, — повторил я. Сердце билось так отчаянно, что я боялся, как бы оно не выскочило наружу. — Дерьмо!

— Не забывай, кто ты. — Он встал и помог мне сесть на край кровати. — Ты мой сын, — добавил он, опуская мои ноги на пол. — И ты — боец.

Я свесил голову на грудь.

— Какой из меня боец…

— Ты был бойцом с того дня, как появился на свет, — возразил он. Отец приподнял мне подбородок и заставил смотреть в его синие глаза. — Ты никогда не пасовал перед трудностями. Я не помню, чтобы ты позволял чему-то вставать у тебя на пути, и шесть недель не причина делать это сейчас.

— А если у меня ничего не получится? — прохрипел я, озвучив мой главный страх. — Если к тому времени я не приду в форму?

— Значит, не получится, — спокойно ответил он.

— Пап, я не могу… — мотнул головою я и судорожно всхлипнул.

— Если этим летом у тебя ничего не получится, значит так тому и быть, — повторил отец. — Но ты по-прежнему останешься Джонни Каваной. Достойным учеником. Хорошим человеком. И по-прежнему лучшим из моих решений.

Миллионный раз в жизни я смотрел на человека, который вырастил меня, и думал: «Стану ли я когда-нибудь таким же сильным, как ты?»

Я смотрел, как отец пододвигает стул и садится напротив меня.

— А теперь, сынок, давай реально взглянем на вещи, — предложил он, ослабляя узел галстука.

Дождался, блин.

— Реально? — переспросил я.

Отец кивнул:

— Допустим, ты не попадешь в Молодежную лигу в июне…

— Пап, я не могу…

— Выслушай меня, пожалуйста, — невозмутимым тоном попросил он.

Я угрюмо кивнул.

— Допустим, ты не сможешь сделать это в июне, — продолжал отец, описывая вслух самый страшный из моих кошмаров. — Это убийственно. Мы с мамой тебя понимаем. Возможно, ты так не думаешь, но мы привели тебя в этот мир, и в каждый болезненный момент твоей жизни, на каждом препятствии, которое ты преодолевал, Джонни, мы были рядом. Мы были рядом с тобой и все чувствовали. Твою боль, досаду, страхи. Все это отражалось и на нас. Мы радовались твоим достижениям и переживали твои неудачи, как свои собственные. Джонни, ты — это все, что у нас есть. Только ты. Вот так.

От его слов я чувствовал себя еще хуже, чем когда проснулся.

— Пап…

— Когда ты станешь старше и у тебя появятся свои дети, когда у тебя появится сын, ты поймешь, что я имел в виду, — добавил отец, спокойный, как всегда. — А пока тебе придется поверить мне на слово.

Я кивнул, чувствуя себя дерьмом и прекрасно зная, какие слова услышу дальше.

— Что же ты наделал, Джонни? Как ты мог так рисковать собой? — Отец покачал головой и судорожно выдохнул. — Нет слов, чтобы описать наше опустошение вчера, когда нам позвонили. — Он подался вперед, сцепив пальцы. — Каково нам было узнать, что наш мальчик рискует своим здоровьем и будущим и это длится несколько месяцев подряд?

— Пап, прости меня, — пробормотал я, стыдливо опустив плечи.

— Мне не нужны твои извинения, — ответил отец, но в его тоне не было ни намека на гнев. — Мне нужно твое понимание. Нужно, чтобы ты прекратил гнаться за своей мечтой и понял, что ты живешь прямо сейчас, каждый день.

— Пап, но я так сильно этого хочу, — признался я, кусая нижнюю губу.

— И я хочу того же, — ответил он. — Джонни, я хочу, чтобы ты стремился к своим мечтам, чтобы все они осуществлялись. Я хочу, чтобы исполнилось каждое твое желание. Но мне нужно, чтобы ты все это делал в здравом рассудке. — Он снова подался вперед и долго смотрел на меня. — Сынок, даже лучшие порой падают. Но определяет тебя то, что ты делаешь после падения, твои дальнейшие действия: четкие, просчитанные, логичные.

Да.

Я понял.

Я его услышал.

Я тяжело выдохнул, провел рукой по лицу и спросил:

— И каков план?

Отец усмехнулся.

— Почему ты так смотришь на меня?

Он склонил голову набок и, все так же посмеиваясь, ответил:

— Я смотрю на своего мальчика и благодарю судьбу за то, что снова вижу огонь в его глазах.

— А что, он исчезал? — спросил я, беспомощно пожимая плечами.

— Ненадолго, — успокоил меня отец. — А план таков: полный отдых и постельный режим семь-десять дней.

Я судорожно выдохнул.

— Пап, но это…

— Таков план, сынок, — сурово произнес он. — Потом реабилитация.

— А что Академия? — спросил я, сглатывая. — Тренер Деннехи звонил тебе?

— Они очень сердиты на тебя, — резко ответил отец. — Вполне ожидаемая реакция, когда их центровой, первый в рейтинге, чуть не закончил карьеру еще до совершеннолетия.

— Не говори так! — застонал я.

— Правда всегда лучше лжи, — ответил отец и понимающе улыбнулся. — Больнее, но на длинной дистанции от нее больше пользы.

— И это говорит адвокат, — проворчал я. — Тебе платят целые состояния, чтоб ты врал.

— Но не тебе, — с невозмутимой улыбкой ответил он. — Ты получаешь мои услуги бесплатно и то, что я говорю тебе, — стопроцентная правда. Если хочешь, чтобы с тобой сюсюкались, лучше поговори с мамой.

— Ладно, ладно, — пробубнил я. — Мог бы чуть срезать углы. А то колется.

— Уколы только закалят, — сказал отец. — Сынок, мир большой и жестокий, одни острые углы.

— Что с моим академическим контрактом? — решился спросить я.

— Он в значительной степени сохраняется.

Я испустил шумный вздох облегчения.

— Тут нечему удивляться, — рассуждал отец. — Ты великолепен. Безрассудный, упрямый, склонный к самоубийственным поступкам идиот, который при всем при том великолепно играет в регби, безупречно владеет стратегией игры и имеет талант ставить себе цели любой сложности и достигать их. Джонни, в Академии это знают. Они не выгонят тебя.

Услышав это от отца, я понял: он говорит правду.

Мне он действительно никогда не врал.

— Пап, ты считаешь, у меня получится? — спросил я, глядя отцу в глаза. — Думаешь, я смогу?

— Да, — не задумываясь, ответил он.

Мое сердце ожило и воспарило.

— Правда?

Отец кивнул:

— Да, Джонни. Правда.

Я почувствовал, как внутри меня пробился маленький росток надежды.

Я сумел удержаться на краю и не рухнул в пропасть.

Я смогу восстановиться.

Отец думает, что у меня получится.

— Но ты освобожден от игр и тренировок, — добавил отец.

— Ожидаемо, — тяжело выдохнул я.

— И тренер Деннехи ждет тебя для серьезного разговора.

— И это ожидаемо, — поморщился я.

— И тебе придется пройти три независимых обследования, прежде чем ты выйдешь на поле, будь то в Академии, клубе и в школьной команде, — сообщил отец. — Так что эти ноги до мая не ступят на траву стадиона.

— Замечательно. — Я провел рукой по волосам и вздохнул. — Господи…

— Не паникуй, — спокойно произнес отец. — План тебе известен. Он прямо перед тобой. Чтобы вернуться в команду, нужно выздороветь. Отдых для твоего тела сейчас так же важен, как любая тренировка или игра.

Я понял.

— И все равно жестко, — пробормотал я.

— Посмотри на это по-другому, — улыбаясь, предложил отец. — У тебя будет неограниченное время для общения с Гибси.

— Черт!

— И он, полагаю, не даст тебе забыть прошлую ночь, — засмеялся отец.

— Уж наверное… Кстати, а сколько мне торчать в больнице?

— Еще пару дней, — ответил отец. — Потом мы заберем тебя домой, и ты сможешь начать реабилитацию.

— Пап, ты всерьез веришь, что я это вывезу?

— Если будешь придерживаться правил, я абсолютно уверен, что вывезешь.

Я снова покачал головой:

— И почему я не поговорил с тобой еще несколько месяцев назад?

— Потому что твой отец-трудоголик должен был тратить больше времени на то, чтобы уберечь от опасности собственного сына, чем на то, чтобы уберегать от тюрьмы сыновей других отцов.

— Пап, да ладно, — не выдержал я. — Это не твоя вина. И не мамина.

— Разумеется, вина целиком твоя, — сказал он, вновь резанув меня правдой. — Но ты еще молодой, неопытный и упрямый, и мне следовало быть рядом, чтобы умерять твой пыл. Но теперь, Джонни, я буду рядом. Чаще, — добавил он.

— Я не упрекаю тебя за любовь к своей работе, — ответил я. — Я такой же.

— Знаю, что ты в меня, — усмехнулся отец. — Но освободил свое расписание до конца пасхальных выходных.

— Ты приедешь домой? — удивился я.

— Да, сынок.

— А мама?

Отец снова засмеялся:

— Джонни, дай ей волю, она бы посадила тебя в детскую коляску и таскала бы за собой везде. Теперь она с тебя глаз не спустит.

— Черт.

— Тебе придется снова его заслужить.

— Доверие? — подхватил я.

— Совершенно верно.

— А где она сейчас? — проворчал я, представляя, сколько материнских слез будет пролито, когда она снова появится в палате.

— Скоро вернется. Отправилась раздобыть тебе одежду.

— А Гибси?

— В кафетерии, — с улыбкой ответил отец. — Строит глазки девице за стойкой.

— Не сомневаюсь, — пробормотал я.

Похотливое животное.

— Гибси останется с нами до возвращения в Корк, — сказал отец. — А после каникул его, вероятно, отстранят от занятий. — Отец усмехнулся. — Слышал бы ты, как он называл вашего тренера, когда тот приезжал в больницу. Потому-то я задержался и не сразу пришел к тебе. Джерард наотрез отказался возвращаться в школьный автобус. Утром он уже нарушил правила, когда ушел из отеля и поехал тебя навестить. У него серьезные проблемы с вашим директором. Мне пришлось звонить в школу и родителям Гибси, чтобы Малкахи разрешил ему остаться с нами.

— Ради бога, — простонал я. — Ну не могу же я везде таскать его с собой.

— Джонни, он твой верный друг, — сказал отец. — Тебе повезло, что у тебя есть Гибси.

Я это знал.

— А Шаннон? — прохрипел я и вздрогнул, вспомнив, как отвратительно вел себя с ней, когда очнулся. — Как она? Тоже в кафетерии вместе с Гибсом? — Я сглотнул, ощущая себя выставленным напоказ. — Пап, пусть она придет. Мне очень нужно с ней поговорить.

— Шаннон уехала домой, Джонни, — тяжело вздохнув, ответил отец.

Я упал духом.

— Она ушла от меня, — прохрипел я.

Вот оно.

И это только начало.

Без регби я ничего не стою.

— Нет. Она оставалась с тобой, — возразил отец. — Ты нес пургу, и любая девчонка опрометью бросилась бы прочь, но она осталась и выслушивала твой бред.

— Да, но теперь-то она ушла, так ведь? — пробормотал я, начав себя жалеть.

— Когда вчера ты сидел в раздевалке, кто был с тобой рядом?

Я молча смотрел на отца.

— Кто держал тебя за руку?

— Пап…

— Кто вместе с тобой дожидался приезда «скорой»?

— Пап, хватит.

— Кто навестил тебя, когда ты тут валялся в ужасном состоянии?

Я смотрел на отца.

Неужели он…

— Да, я осведомлен о том, что происходило между вами в раздевалке, — с усмешкой сообщил отец. — Твой тренер подробно рассказал мне о компрометирующем положении, в каком он застал вас.

— Предатель гребаный, — проворчал я.

— Джонни, он твой учитель, он обязан сообщать о подобных случаях. У него просто не было иного выбора. Это обязательно.

— А ее родители?

— Думаю, они осведомлены о ситуации.

— Только этого не хватало, — поморщился я.

Отец тяжело вздохнул:

— Полагаю, у нее тоже будут проблемы из-за того, что она ускользнула в больницу.

— Черт! — Я уронил голову, игнорируя обжигающую боль в ногах. — Черт, пап, я вел себя с ней как мудак, когда проснулся.

— Так исправь это, — спокойно посоветовал он.

— Ты не понимаешь, — выдавил я, чувствуя себя последним дерьмом на планете. — Я запаниковал и вывалил это на нее, а она такая хрупкая. Пап, она такая… А я так…

— Так ее любишь? — усмехнулся отец. — Да, Джонни, мы все об этом знаем. Утром ты орал об этом во всю мощь легких.

— Дерьмо-о-о-о! — простонал я. — Она испугалась?

— Не знаю, как Шаннон, а мама очень испугалась, — засмеялся отец. — Особенно когда ты заявил ей, что Шаннон станет матерью твоих детей.

— Боже мой, — заскулил я. — Почему вы меня не остановили?

— Не смогли, — ответил он. — Ты успокоился, только когда Шаннон осталась с тобой. Ты заснул в ее объятиях.

Оххх.

Исусе.

— Пойду выпью кофе и посмотрю, как там твой лучший друг, — сообщил отец, вставая со стула. — Можешь выполнить мою просьбу? Когда вернется мама, постарайся ее успокоить. — Он хмыкнул. — Кое-какие из твоих бредовых откровений потрясли бедную женщину.

— Я вообще ничего не помню, — простонал я. — Все как в тумане.

— Ты, может, и не помнишь, — сказал отец, открывая дверь. — А она запомнит на всю жизнь.

Я дождался, пока отец уйдет, и потянулся за мобильником.

Мой отец.

Мой отец.

Я слышал, как Шаннон произносила эти слова. Почему она их произносила?

И почему сердце говорит мне, что это важно?

Черт, должно быть, мне вкатили что-то до хрена мощное, что-нибудь из препаратов класса А.

Сосредоточься, Джонни.

Вспоминай.

Я листал список контактов, собираясь позвонить ей и извиниться, но раздраженно отбросил телефон, вспомнив, что у меня нет ее номера.

Но даже если бы и был, я бы не смог ей позвонить.

Потому что ее отец отобрал у нее телефон.

Мой отец.

Мой отец.

Что я упускаю?