Глава 13

Наше время

Арендованный лимузин уже отъехал от Дворца, а довольный Тиф всё продолжал смотреть назад, туда, где остались Марина и гости. Лев сунул ему в руку откупоренную бутылку шампанского, Тиф сделал несколько быстрых глотков и довольно сказал:

— Дело сделано! Маринка-то красава! Какая актриса! Я и не ожидал от неё! Так сыграла, что даже старик Станиславский поверил бы. Ты всё снял? — он оглянулся на оператора.

— От и до, — коротко ответил тот, но было видно, что и он тоже доволен.

— Хайпанём теперь. Однозначно… Эй! — Тиф перегнулся через сиденье и хлопнул по плечу водителя. — Сделай круг и давай снова к ЗАГСу подъезжай. А то совсем на регистрацию опоздаем.

Лев вытянул шею, став похожим на черепаху, выглдядывающую из панциря, и через голову Тимофея скомандовал:

— Не надо к ЗАГСу! Рули к студии.

Тиф озадаченно посмотрел на продюсера, и вдруг понял:

— Ты?… Ты что не?!…

Лев заметно смутился, но тут же напустил на себя непробиваемый вид и кивнул:

— Не.

— Так что? Я не?!.. — выдавил из себя Тиф, не зная, как реагировать, и неловко махнул бутылкой, зажатой в руке.

— Ты не. — Подтвердил Лев и на всякий случай вытащил из пальцев приятеля бутылку с остатками шампанского. Он не был уверен в том, как Тиф отреагирует на новость.

Тот скандалить не стал. Растерянность на его лице сменилась сначала испугом, а потом облегчением, смешанным с восхищением:

— Ну ты даёшь!

Лев самодовольно усмехнулся и голосом феи-крёстной пропел:

— Всё для твоего счастья, мой мальчик. Я тут ещё и информацию кое-какую получил…

Тимофей выхватил у Льва шампанское и принялся жадно пить.

1943 год

Бои теперь гремели далеко. Даже и не верилось, что их село, словно постоявшее на краю пропасти и уже заглянувшее в неё, всё же каким-то чудом уцелело. Линия фронта, хотя и проходила совсем рядом, но не выгнулась в их сторону, не затянула в страшный водоворот.

Мужчины и многие молодые парни и даже девушки, воевали, конечно. И похоронки приходили уже много раз, заставляя село замирать в оцепенении. Те из оставшихся мужиков, почти дедов, в ком были ещё силы, подались в партизаны. Присоединялись к ним и возвращавшиеся комиссованные солдаты. Пелагея и сама помогала, как могла: относила в отряд лекарственные травы, собранные бабушкой, сушёные ягоды и грибы. Прасковья, собирая её в дальний путь, каждый раз подолгу молилась на чердаке у последней храмовой иконы, а потом шла с внучкой, сколько было сил. Но ноги всё чаще подводили её, и она возвращалась домой, а Пелагея большую часть пути проходила одна.

Ни разу с ней ничего не случилось. Бог миловал. Хотя и бывало страшно так, что сердце, казалось, переставало биться. Но она знала, что там, позади, на чердаке, стоит перед спасённым образом бабушка. И это знание делало её смелой, ловкой и удачливой. А ещё, отправляясь в отряд, Пелагея думала о том, что так она хоть чуть-чуть помогает тем, кто защищает их землю от фашистов и так становится немного ближе к Ивану.

Но вот война ушла на запад. И партизаны отправились следом за войском. По домам вернулись лишь те из них, кто уж совсем обессилел. Надежда, которую два года все загоняли так глубоко, что и не увидеть было, начала подниматься в душах измученных войной людей. А тут ещё и весна пришла. Подросшая Пелагея так радовалась ей, так любовалась каждым новым подтверждением прихода тепла, что дни эти навсегда отпечатались в её памяти. Их она сохраняла бережно и спустя многие годы и время от времени позволяла себе роскошь вернуться мыслями в ту далёкую весну, побаловать себя светлыми воспоминаниями. Только один день она долгие годы старательно изгоняла из своих мыслей. Но чем дольше жила она, тем чаще он напоминал ей о себе. И она перестала сопротивляться.

В тот день бабушка отправила её в село с лекарственным сбором для одной из захворавших знакомых. Пелагея тут же собралась. По лесу она шла стремительно, почти бежала. Подсыхающая после таяния снега земля приятно пружинила под ногами, гомонили птицы, пахло так, что сердце сжималось от восторга и умиления. Пелагея щурилась на солнечные лучи, путающиеся в ветках, и улыбалась. Просто так, без причины, от переполнявшей её радости жизни.

Отдав бабушкиной подруге посылочку, Пелагея направилась было по той улице, что выводила в лес, но ноги сами понесли её на другую, где находился дом Ивана. «Ну, и ладно, — решила Пелагея, — только посмотрю издалека и пойду».

Страшный крик она услышала издалека и на миг замерла на месте, а потом побежала, уже откуда-то зная, кого увидит, и всё же надеясь на ошибку.

У одного из домов билась в руках соседок женщина, а в сторону быстро уходила Тоня, их молоденькая почтальонша. Обеими ладонями она вытирала щёки и плакала так, что сердце Пелагеи замерло от горя.

— Не дай Бог никому такой работы, — часто говорила её бабушка про Тоню и жалеюще спрашивала неизвестно у кого: — Как же она, бедная, каждый раз-то идёт, с такой вестью-то? Как же её ноги-то несут, сердешную? Какое сердце это вынесет?

Всё поняв, но бессильно цепляясь за последние секунды спасительного незнания, Пелагея с болью посмотрела вслед Тоне и перевела взгляд на кричавшую женщину. Та уже не выла в голос, а только страшно, безнадёжно то ли всхлипывала, то ли глотала воздух, не в силах выразить своё горе. Мать Ивана Пелагея узнала по длинной красивой косе, выбившейся из-под платка. Полубезумный взгляд женщины остановился на лице Пелагеи, и та не выдержала — резко повернулась, сорвалась с места и побежала.

Она летела так быстро, словно надеялась убежать от невыносимого своего горя. Но беда мчалась рядом с ней, перетекала в неё, разрывая на части. В родной дом Пелагея ворвалась так, что бабушка в ужасе отшатнулась. Пелагея, спотыкаясь, взобралась по лестнице, подскочила к иконе Богородицы, сама не зная, зачем так мчалась сюда и что будет делать. Она взглянула на прекрасный лик с отчаяньем и даже ненавистью. Рука сама замахнулась, но тут глаза, горящие от невыплаканных слёз, встретились с глазами молоденькой девушки, Божией Матери.

«Я знаю твоё горе, — как будто говорили она. — Я тоже отдала этому миру самое дорогое. Моё сердце так же разрывалось от горя. Принеси свою беду мне. И ты поймёшь, что не одна…»

Пелагея замерла с поднятой рукой. С трудом забравшаяся вслед за ней по крутой лестнице бабушка увидела, как внучка упала на пол и заплакала навзрыд.

— Ничего, ничего, — зашептала старушка, опустившись рядом и обнимая внучку. — Ничего, Палашенька. У всей страны сейчас горе. Такое уж время нам выпало. Ты плачь, плачь… Ничего…

Наше время

Анна Петровна с тревогой и болью смотрела на дочь. Марина внешне абсолютно спокойно достала из шкафчика чашки, разлила чай. Но это спокойствие пугало мать сильнее, чем возможная истерика. И она неотрывно следила глазами за дочерью, лишь иногда поглядывая на мужа. Тот сидел мрачнее тучи и молчал.

— Мам, пап, не нужно убиваться. — Попросила их невероятная дочь. — Ну, в конце концов, что такого особенного случилось? Не я первая, не я последняя, кого бросают…

Анна Петровна посмотрела на неё и ничего не ответила. Просто не нашлась. Никто никогда и ни с кем из её знакомых не поступал так, как поступили с Мариной. И она не знала, чем помочь своему ребёнку, которого так обидели. Только сердце рвалось на части.

А Марина ровно, без надрыва продолжила:

— Ну, чем ваша дочь лучше других? Ну, ведь ровным счётом ничем. Вам же Тимофей всё равно не нравился, я же знаю. Так что нужно радоваться, а не сидеть с таким видом, как будто у вас умер кто-то близкий.

При этих словах Роман Анатольевич резко встал и заходил из угла в угол. Анна Петровна умоляюще посмотрела на него, но её муж лишь упрямо мотнул головой и тихо сказал:

— Маришка… дочка… Ты права, Тимофей этот не заслуживает того, чтобы мы, а уж тем более ты, убивались. Больно, противно, но к лучшему. И ты это обязательно поймёшь… Но у нас беда, Маришка… — Он помолчал, собираясь с силами перед тем, что хотел сказать, и с трудом произнёс: Пелагея наша… В общем, нет больше нашей Пелагеи…

Марина резко повернулась от раковины, в которой она мочила губку, чтобы протереть и без того чистый стол: ей нужно было постоянно что-то делать, иначе слёзы сами собой набегали на глаза и справиться с ними было очень сложно. А однообразная домашняя работа отвлекала, и она драила, тёрла, перекладывала и убирала, чтобы хоть как-то отвлечься.

— Что? — еле слышно спросила она. — Папа, что?!

— Пелагея умерла, — отвёл глаза отец.

— Когда? — зачем-то задала она вопрос, ответ на который уже знала. Так вот что сообщили отцу там, перед ЗАГСом, когда он долго разговаривал с кем-то, а мама тревожно вслушивалась. И как только у них сил хватило делать вид, что ничего не произошло? Хотя… ведь Тимофей приехал как раз в этот момент… Но всё равно… Марина подошла к родителям и обняла их. Какая глупость казалась ей важной всего несколько минут назад. Тимофей, свадьба, гости — всё теперь было далеко и не имело никакого значения… А то, что имело, уже нельзя было исправить…