Глава 15

1943 год

Мальчик, сын Ивана и Евдокии, родился, как и предполагала Прасковья, на Успение. К этому времени Пелагея уже подружилась со вдовой Ивана. Та была совсем молоденькая, старше Пелагеи, и им было интересно друг с другом.

Мальчика назвали Филиппом, в честь отца Ивана. Молодая бабушка не могла нарадоваться на малыша и ворковала с ним каждую свободную минутку. Даже глаза её, не просыхавшие с того дня, как принесли похоронку на Ивана, стали снова светиться лаской и любовью, а не болью и ненавистью. Её не смущало даже то, что внук был копией своей темноглазой черноволосой матери и совсем не походил на погибшего отца. Наталье было довольно того, что она могла брать его на руки, вдыхать подзабытый детский запах и прижимать к себе податливое тёплое тельце. Сноха нежничать с малышом не мешала, наоборот, улыбалась благодарно и светло и, передавая малыша с рук на руки, шептала сыну: «Иди, иди к бабушке». И исстрадавшееся сердце Натальи тянулось навстречу этой доброй девочке, неожиданно появившейся в их доме и спасшей её в самое страшное время.

Евдокия, откликавшаяся на Дуню, была родом из-под столицы, из маленького и тихого, но всё же города. И в далёком селе, а уж тем более на хуторе, ей всё было непривычно. В их детдоме жизнь текла иначе, не так, как здесь. Но свекровь её приняла ласково, обрадовалась и ей, и будущему ребёнку и баловала сначала Дуню, а потом и Филиппа, как только было возможно в их непростое время. И Евдокия, которая тяжело переживала гибель Ивана, понемногу отогревалась в этом не знакомом ей материнском тепле, тянулась к доброй свекрови и скоро стала звать её мамой, чему Наталья была только рада.

Тем неожиданнее для всех стало решение Дуни вернуться на фронт.

— Что ты, Дуняша, надумала? Или обидели мы тебя чем? Оставайся у нас. Не пропадём все вместе. И Филиппушку на ноги поставим. — Уговаривала Наталья сноху. Та отводила глаза и обещала:

— Вот прогоним фашистов, и я обязательно вернусь. А пока, мама, вы позаботьтесь о Филиппе.

Так и ушла по первому снегу. Наталья с пришедшей проводить подругу Пелагеей долго стояли за околицей, глядя, как растворяется в голубой холодной дали маленькая фигурка.

1945 год

Все жаждали этой вести, но, как часто бывает, она пришла неожиданно. Пелагее её принесла бабушка: ворвалась с давно позабытой, почти молодой стремительностью в их дом и, хватаясь за сердце и тяжело дыша, не сказала, не крикнула, а выдохнула:

— Палашенька, внучка! Победа! Дожили! Дождались!

Пелагея замерла, чувствуя, как рвётся сердце и слёзы против воли раздирают горло и подступают к глазам. А бабушка теребила её, обнимала, как маленькой, вытирала внучке мокрые щёки и тянула за собой:

— Пойдём! Пойдём! К людям пойдём! Это же наша общая победа! Наших баб и детей победа!

В селе было шумно. Везде хлопали двери, раздавались радостные голоса. И Пелегее вспомнился другой день, очень похожий на этот, тоже солнечный и светлый, только по-летнему жаркий. И вдруг, как будто из того дня, до её слуха донеслась знакомая мелодия. Пелагея оглянулась на бабушку, но та гладила по волосам какую-то плачущую знакомую и не смотрела на внучку. И тогда Пелагея быстро пошла на звуки.

Прямо посреди улицы на кривобоком ящике сидел светловолосый парень. Сердце сжалось радостью узнавания. Живой! Ошиблась похоронка! И тут же в голове пронеслись мысли о Наталье, Дуне и маленьком Филиппе. Знают ли? Когда же вернётся Дуня? Пошёл ли Филипка на руки к не знакомому пока отцу?..

Но тут к гармонист оглянулся на оклик — и Пелагея окаменела. Это был не Иван, а совсем молодой ещё парень, чуть старше неё, сын нового председателя колхоза, недавно приехавший к ним в село вместе с отцом и матерью.

Сил хватило только на то, чтобы медленно повернуться и пойти в сторону хутора. И теперь Пелагея слышала не весёлую мелодию, не радостные возгласы, а тихий плач. Почти в каждом дворе плакали женщины, молодые и старые. И далеко не всегда это были слёзы радости. Слишком у многих эта война отобрала самых родных и любимых. И теперь они снова оплакивали их. Они знали, какой ценой досталась эта победа…

Наше время

После трудной дороги от поликлиники домой и сцены в подъезде есть совсем не хотелось. Но Марина понимала, что надо, и стала накрывать на стол. Окна она закрыла, чтобы случайно не услышать пересуды соседок у подъезда, и от этого в квартире стало тихо и гулко, как в каком-нибудь склепе. Слышать только свои тихие шаги и стук сердца было неприятно, и Марина включила телевизор, села за стол и стала машинально переключать каналы.

Их было много, и нажимала на кнопку она долго, пока вдруг не увидела на большом экране своё лицо, обрамлённое фатой. Потом появились и лица родителей, Леры, других гостей, бывших на свадьбе. Всё это сопровождалось запоминающейся незамысловатой мелодией, под которую пел о чём-то голос Тимофея. Вникнуть в смысл слов она не смогла, будто песня была на каком-то незнакомом языке.

Не отрываясь от экрана и мало что понимая, Марина до последнего кадра досмотрела клип. Потом в её уютную кухню ворвался крикливый голос виджея популярного музыкального канала:

— Здравствуйте-здравствуйте все! С вами Артур Нуво! Вы смотрите очередной выпуск моей авторской программы «Новьё». А на ваших экранах только что был клип набирающего популярность исполнителя Тифа…

Марина ощупью нашла пульт и выключила телевизор, и тут, словно по команде, запели мобильный и городской телефоны и раздался раздражающий звонок в дверь.

В покое её оставили только ночью. Измученная Марина нервно ходила по квартире, беря в руки то одно, то другое, пока глаза её не наткнулись на стоявшую на столике фотографию Пелагеи в красивой рамке. Марина взяла снимок в руки и долго смотрела на него, словно разговаривая с бабушкой, потом слабо улыбнулась и кивнула. Она приняла решение и теперь знает, что делать.

Ночь прошла в делах. Марина села за стол, поставила напротив себя фотографию Пелагеи и стала жечь мосты. Когда объявление о сдаче квартиры было размещено на сайте недвижимости, а заявление об увольнении по собственному желанию написано, она сложила в сумки нужные вещи и принялась убирать квартиру. Занимаясь всем этим, Марина то и дело посматривала на фотографию Пелагеи, будто ища поддержки. От ласкового понимающего взгляда ей становилось легче.

Лера снова спала плохо и встала, вопреки обыкновению, рано. Это Марина была в их паре махровым жаворонком, а она любила утром подольше поспать, чем всегда очень веселила подругу. Но в последние дни выспаться не получалось. Ночами она просыпалась, подолгу думала о том, что происходит, и горестно вздыхала. А сегодня и вовсе её будто кто толкнул в бок, так неожиданно и окончательно она проснулась. Никакой блаженной полудрёмы и сладкого медленного пробуждения. Сознание прояснилось моментально, воспоминания о событиях последних дней навалились со всех сторон, и настроение тут же испортилось. Лера встала, включила телевизор и через пять минут вылетела из квартиры, забыв о кофе и одеваясь на ходу. Тифа в эти минуты она ненавидела ещё сильнее, чем только проснувшись, хотя думала, что сильнее уже невозможно. Гад! Какой же гад! Только бы Марина ещё ничего не видела!..

Субботнее утро опустошило улицы: одни в пятницу уехали из города, другие ещё спали. Лера заскочила в знакомую пекарню, купила их с Мариной любимых эклеров и к дому подруги подъехала с намерением вытащить ту на прогулку, подальше от телевизора, и как-то подготовить к тому, что произошло. Но ещё с лестницы она заметила под ручкой двери свёрнутый лист и насторожилась.

Это могло быть что угодно: безобидная реклама, выражение сочувствия или гнусное издевательство. И хорошо, что лист первой увидела именно она. Сейчас проверит, что там, а потом решит, показывать ли Марине. Лера на цыпочках — чтобы не услышала подруга — подкралась к квартире, осторожно вытянула лист, развернула его, пробежалась глазами по строчкам, написанным знакомым почерком и замерла, потрясённая.

Она могла войти в квартиру — ключи у неё были, но решила сначала позвонить Марине. Телефон бодро отрапортовал, что находится вне зоны действия сети. Тогда Лера, вытирая злые слёзы, набрала другой номер, но, пока шли гудки, увидела в окно, как к подъезду подходит какой-то мужчина. Говорить при свидетелях ей не хотелось, и она убрала телефон в сумочку.

Тем временем хлопнула подъездная дверь, раздались быстрые энергичные шаги, и через несколько секунд на лестнице показался молодой темноволосый мужчина, лицо которого показалось ей смутно знакомым. Увидев Леру, он вежливо поздоровался, потом присмотрелся, словно узнавая, и спросил:

— Простите, вы, как я понимаю, в тоже сорок восьмую?

— Доброе утро. Я тоже туда, но там нет никого. Вы что-то хотели?

Он мог и не отвечать, но почему-то спокойно и обстоятельно, словно симпатизируя ей, пояснил:

— Я бы хотело поговорить с Мариной Васениной…

Лера тут же рассердилась: в каждом, кто в эти дни интересовался её подругой, она видела врага, готового причинить Марине боль. Поэтому она невежливо спросила:

— О чём?

Мужчина посмотрел на неё с улыбкой:

— Простите, а вы кто? Подруга Марины?

— А вы? — вопросом на вопрос ответила Лера и подозрительно прищурилась, зачем-то, сама не зная зачем, желая смутить его. — Что-то мне ваше лицо знакомо…

— Я оператор…

— Башенного крана?! — со злым весельем в голосе перебила Лера, хотя понятия не имела, как называется тот, кто управляет башенным краном: машинист, оператор или кто-то ещё.

— Кинокамеры, — ответил, не смутившись, мужчина.

И тут Лера всё поняла и с трудом удержалась, чтобы не кинуться на этого спокойного и уверенного в себе человека. Но вот сдерживаться в выражениях она не собиралась:

— Ах вот оно что! Господин оператор! Человек без чести и совести! Вы добились своего!

— Я добился? — опешил мужчина. — Я как раз пришёл сказать…

Но Лера не дала ему договорить и сделала шаг вперёд, вынуждая его пятиться вниз по лестнице. А она уже почти кричала ему в лицо, одновременно толкая руками в плечи:

— Вы и остальные! Она бросила всё и уехала! Что вы натворили?! Она же отличный врач! Она же такой человек! А вы! Вы такие же, как этот Тиф, чтоб ему пусто было!

Из всего потока гневных слов он уловил только одно и как будто расстроился:

— Марина уехала? Куда?

— Ничего я вам больше не скажу! — Лера уже дотолкала визитёра до выхода из подъезда, но всё никак не могла успокоиться и продолжала: — Чтобы вы ещё хуже не сделали! Отстаньте от неё все! И больше никогда к ней не подходите! Нелюди какие-то!

— Я не… — попытался перебить её мужчина. Но Лера уже не слушала, она проскользнула мимо него в дверь и выскочила на улицу. Если бы он посмел догнать её и остановить, то она — совершенно определённо! — засветила бы ему сумочкой прямо в глаз… Но он не догнал. И Лера испытала что-то вроде разочарования: гнев требовал выхода.

Лера уже была около своей машины, когда зазвонил телефон. Мельком глянув на экран, Лера пару раз вдохнула, успокаиваясь, и совсем другим, домашним и нежным, голосом поприветствовала:

— Доброе утро! Прости, что ни свет ни заря.

Её собеседник что-то ответил, и Лера зачастила, не замечая, что за её спиной стоит мужчина из подъезда:

— Спасибо, что перезвонил… Помнишь, я тебе рассказывала про то, что произошло у Марины на свадьбе? А теперь Марина бросила всё и уехала. Оставила записку с просьбой войти в квартиру, взять её заявление об увольнении, отнести на работу, а квартиру показать желающим, если те будут звонить по объявлению. Ключи от квартиры у меня есть… Пишет, что хочет побыть одна… Да… да… Но ведь как это ужасно! Затравили её совсем! Я сейчас прихожу, а там снова какой-то оператор, Марину ищёт! У неё вся жизнь в клочья, а этот гад Тиф живёт и радуется… Ты можешь что-нибудь сделать?.. Да… Я тебе могу всю информацию прислать… Да хоть сейчас… На почту?.. Поняла! Спасибо! Ты самый-самый лучший!

Лера села в машину, вышла в Интернет и начала делать скриншоты страниц сайта Тифа, его афиш. Потом она немного подумала, открыла свою почту, в строке «Кому» написала «Папа» и принялась вставлять в письмо ссылки и скриншоты, прикреплять к нему файлы. Ещё раз всё внимательно просмотрев, она отправила письмо и завела машину. Громким «бульком» телефон сообщил о пришедшей эсэмэске. Лера открыла её, прочла «Понял, попробую помочь» и удовлетворённо кивнула. Папа её никогда не подводил. А Тиф — теперь Лера не называла его по имени, а только этим малоприятным псевдонимом — ещё пожалеет.