Глава 16

Наши дни

Лёвчик ждал чего-то подобного, но всё равно, когда звонивший представился, залепетал растерянно:

— Да?.. Да, это Лев Горин, продюсер Тифа… Что? Говорите громче, плохо слышно!

На самом деле слышно было нормально, но ему нужно было время, чтобы взять себя в руки и убрать из голоса щенячью радость и неофитскую растерянность. А растеряться было от чего. Их с Тифом приглашали в Москву, на съёмки известного ток-шоу, идущего в самый что ни на есть прайм-тайм. Про гонорары за участие в передаче ходили легенды. Но Лёвчик и сам был готов приплатить, лишь бы попасть туда, где о них узнает вся страна. Правда, показывать это он не хотел и старательно напускал на себя важность:

— Когда?.. Сейчас, я посмотрю, сможем ли мы…

Он выждал несколько секунд, делая вид, что проверяет, какие у них планы на ближайшее время, и, наконец, солидно ответил:

— Да, нам подходит. Вполне. У Тифа как раз выходной, концерты накануне и на следующий день. Так что успеем приехать и отсняться.

В гримёрку они ввалились одновременно, предварительно в шутку немного потолкавшись в дверях. Ликование раздирало и требовало выхода. Лёвчик нервно смеялся и в который раз громко повторял:

— Съёмки через неделю! Ты можешь себе представить?! Федеральный канал! Прайм-тайм!

Тимофей рухнул в кресло, знаком потребовал налить в бокалы, стоявшие на небольшом изящном столике, вина и напомнил:

— Зря мы, что ли, пашем как проклятые?

Лев фыркнул:

— Ну, не так чтобы уж совсем пашем… — и сунул в руки своему подопечному бокал, наполненный до краёв.

— Тщ-щ… — прижал палец к губам Тиф. — Ты только об этом никому не говори!

Они рассмеялись, чокнулись и, старательно изображая светских львов, стали медленно цедить вино. Лица у обоих были мечтательными.

Когда Кирилл, приняв душ, вышел из ванной, в квартире было тихо. Отец спал на их с мамой кровати поверх покрывала. Сон его был неспокоен: он что-то бормотал, вздрагивал и хмурился. Кирилл укрывал его пледом, когда почувствовал, как в кармане банного халата завибрировал телефон. Он быстро выскочил из комнаты, плотно закрыв за собой дверь, в три шага оказался на балконе и только там ответил:

— Да…

— Кир, это я. Узнал?

— Да, Саш, конечно. И очень рад.

— До меня слухи дошли, что ты на родину уехал… — в голосе его старого приятеля, которого все почтительно звали Сан Санычем и лишь немногие по имени, было слышно удивление.

— Это правда. — Кирилл не стал вдаваться в подробности. С руководителем крупного телепроекта они приятельствовали, но не слишком близко. Тот тоже не стал лезть с вопросами, а сразу перешёл к сути:

— Слушай, у меня тут в ваших краях дело нарисовалось. Нужно кое-что узнать и, если информация подтвердится, отснять материал. Один хороший человек попросил помочь. Я свои связи уже подключил. Мои гаврики на днях подъедут, выяснят что да как и можно ли на этом передачу состряпать. Только оператора послать не могу, лето, все в отпусках, единственный свободный вчера с аппендицитом в больницу загремел, угораздило его… Я на ваше городское телевидение позвонил, хотел договориться, чтобы местного дали. Но мне сказали, что у них тоже с операторами проблема. А потом я вспомнил про тебя. Понимаю, что ты не телевизионщик, но с твоим опытом… В общем, ты не поможешь моим снять репортаж? Само собой, не за спасибо. Я понимаю, что это сильно не твоё. Но очень надо. Выручай, а?

Кирилл не стал ломаться:

— Хорошо. Что делать нужно?

— Сейчас я твой телефон корреспонденту дам. Он тебе всё и растолкует подробно, в цветах и красках.

— Договорились. Но я тут немного узнал вашу кухню и понял, что многое не для меня. Прости, у меня свои принципы. Если дело пойдёт вразрез с ними, помочь не смогу.

— Да представляю я, что у тебя за принципы. — Отмахнулся Сан Саныч. В голосе его слышалось уважение. — Думаешь, слухи не ходят, что ты отказываешься чернушные фильмы снимать, даже если бабки большие предлагают? Так что не волнуйся. Ни о чём таком я тебя бы не попросил. Там наоборот как раз. Нужно наказать одного мерзавца и помочь хорошему человеку… Лады?

— Если всё так, то лады, — усмехнулся Кирилл, удивившись тому, что его скромную персону, оказывается, обсуждают.

— Вот и спасибо! — обрадовался Сан Саныч и отключился, успев на прощание, судя по отдалившемуся голосу, уже бросив телефон на стол, крикнуть: — Пока, Кир! До встречи!

Кирилл вздохнул, недолго посмотрел на засыпающий город и вошёл в комнату. Интересно, что за история стряслась с хорошим человеком, которому нужно помочь?

Марина проснулась даже раньше, чем обычно. Кровать, на которой она всегда спала у бабушки, приветственно скрипнула. И первым порывом было улыбнуться. Но тут Марина вспомнила, почему она здесь, и улыбаться расхотелось. А ведь раньше она в этом доме всегда просыпалась счастливой. Даже когда уже была взрослой.

Она не испытывала ненависти к Тифу ни у ЗАГСа, ни потом. Растерянность, обиду, желание поскорее забыть — да. Но не ненависть. И только сейчас, когда она поймала себя на том, что не может улыбнуться, в ней шевельнулось что-то похожее на это сильное чувство. Но Марина тут же подавила его. Ненависть — это слишком много для Тифа. Он её не заслуживает. Только забвение. Да. Именно так. Забыть. Вычеркнуть из памяти. Как он вычеркнул Марину из привычной ей жизни.

За окном было солнечное утро. Совсем такое, как в её детстве. Марине всегда казалось, что на хуторе время текло как-то иначе, чем в остальном мире. Здесь даже примет времени почти не было. Ни телевизора, ни радио, а из бытовой техники только стиральная машинка, на которой очень настаивала Марина, и нагреватель воды. Ещё она попросила бабушку освоить телефон. Та не возражала и научилась звонить внучке и отвечать на вызов: она никогда не упрямилась на пустом месте. Просто она была по-настоящему, а не показно скромна во всём, и аскетичность быта лишь наглядно подтверждала это.

Маленькая Марина считала, что так и должно быть, и не тяготилась простотой и даже, как казалось многим, кто бывал в этом доме, бедностью. А когда подросла, однажды прочла в какой-то книге про тайных монахов, поразилась тому, как похожа жизнь её бабушки на их жизни, и спросила, не монахиня ли в миру бабушка.

— Когда-то я мечтала об этом, — улыбнулась та. — Но не знала, к кому обратиться, чтобы принять постриг.

В её голосе Марине почудилась лёгкая грусть. Но через минуту бабушка снова была весела и хлопотала на кухне, чему-то улыбаясь про себя. С того дня Марина эту тему не поднимала. Но стала лучше понимать бабушку и никогда не навязывала ей свои взгляды и не настаивала, если Пелагея Васильевна отказывалась от чего-нибудь.

Поэтому их старый дом на высоком берегу реки по-прежнему выглядел почти так, каким он был ещё до войны: просторная кухня и две маленькие уютные комнатки, в которых не было ничего лишнего. В одной спала сама Пелагея Васильевна, в другой — Марина. Папа с мамой, если оставались ночевать, с удовольствием уходили на сеновал. За эту простоту и способность отказаться от удобств Марина своих родителей очень уважала.

Саму Марину простота бабушкиного дома и отсутствие большинства удобств и развлечений никогда не пугала. Ей нравилось проводить здесь каникулы, в том числе обычно хмурые и ненастные осенние. Вместе с бабушкой они хлопотали по дому и огороду, Пелагея Васильевна учила её готовить, вышивать и даже доить козу. А ещё они вместе ходили в лес, гуляли по берегу реки и бабушка, знавшая много разных историй, обязательно рассказывала ей что-нибудь интересное и, как понимала теперь выросшая Марина, одновременно полезное.

Полежав немного, Марина вспомнила, что бабушка никогда не одобряла праздности, и тут же встала и решила заняться делами. В доме было чисто: с похорон прошло совсем мало времени, а они с мамой, когда разошлись те, кто приходил проститься с бабушкой, всё вымыли и убрали. Есть совсем не хотелось. И Марина начала раскладывать свои вещи.

Фотографию бабушки она достала из сумки ещё вчера и поставила в центре круглого стола. Теперь она, как и дома, время от времени поглядывала на неё. От этого казалось, что бабушка где-то рядом. А ещё в доме пахло детством, и неожиданно для себя Марина почувствовала, как боль последних дней отпускает её.

В распахнутые окна было слышно, как шелестят листвой деревья и жужжат пчёлы, летая над цветником. Не хватало только голоса бабушкиной разговорчивой козы Белки. Но ту мама отдала Французу ещё в день похорон. И правильно сделала, конечно…

Не успела Марина подумать о Фёдоре Андреевиче, как послышались звуки известной французской песни, бессовестно перевираемые, но всё же узнаваемые. Губы сами дрогнули, но Марина не улыбнулась, а только подошла к окну и выглянула.

Француз был уже у калитки. Продолжая напевать себе под нос, он, просунув руку между досками, сражался с неудобным шпингалетом.

— Я сейчас, Фёдор Андреич! — крикнула ему в окно Марина и поторопилась на улицу.

— О! — Обрадовался тот. — Бонжур! Доброе утро, Маринетт! Не ожилал! Не ожидал!

— Здравствуйте, Фёдор Андреич!

Марине от прихода старика стало тепло и радостно, как в детстве, когда у него обязательно находились для неё конфеты и смешные истории из жизни села. Она обожала слушать его байки и даже долгое время верила в них.

— Надолго к нам? Или так, на денёк? — поинтересовался старик.

— Надолго, а, может, и навсегда.

Француз сразу стал серьёзным, взял Марину за плечи, даже немного покрутил из стороны в сторону, словно рассчитывая что-то увидеть на ней, но в душу лезть не стал и снова преувеличенно бодро протянул нараспев:

— И то правильно, отличные у нас места. Пелагея-то как мечтала, чтобы ты сюда переехала, и верила, что так и будет.

— Мне она никогда об этом не говорила, — удивилась Марина.

Француз пожал плечами:

— Она мудрая была, без нужды ни к кому со своими советами не лезла.

— Да… Это так… — Марина приобняла старика и повлекла к скамейке у окна: — Фёдор Андреич, мне так бабушки не хватает… — Жалобно протянула она. — В городе просто сердце разрывалось. А сюда приехала — и отпустило немного.

Француз кивнул, устраиваясь на скамейке и откидываясь на спинку, и важно изрёк:

— В этом доме дух особый. Святые люди здесь жили. И место святым стало. Тебе здесь хорошо будет, покойно. Уж как Пелагеюшка-то после гибели Ивана убивалась, а здесь её боль затихала. Она сама мне рассказывала.

— Да, и мне… Значит, правильно я сделала, что сюда приехала. Только, боюсь, без дела мне трудно будет.

— Чтоб в селе и без дела? Тут только успевай крутиться с зари до зари. Жалко, картошку уже поздно сажать, а то я бы тебя научил новому методу…

Впервые за утро Марина улыбнулась:

— Французскому?

Старик хитро посмотрел на неё и кивнул:

— А как же? Других не признаём! Я его в статье одной вычитал…

— А в статье случайно речь не про особенности выращивания трюфелей речь шла? — в тон ему поинтересовалась Марина.

— Нон-нон! Не о трюфелях. — Без обиды, со смехом отверг предположение Фёдор Андреевич. И Марине от этих его привычных шуток, озорных глаза и знакомого смеха стало ещё чуть легче. Она поднялась и позвала:

— А пойдёмте пить чай, Фёдор Андреич. Я вчера круассаны купила. Думаю, они ещё съедобны…

Когда Француз собрался уходить, Марина пошла с ним: ей нужно было в магазин. Они вместе прошли по улице до его дома. То и дело попадались знакомые. Марина поначалу внутренне вся сжималась, опасаясь нездорового внимания и уже жалея, что пошла в магазин. Однако с ней приветливо здоровались, но и только. Никто не шушукался, не следил заинтересованным взглядом. И она успокоилась, попрощалась с Французом у его калитки и дальше пошла одна.

За домом Француза улица повернула, и показалась церковь. Марину туда часто водила гулять бабушка, рассказывая ей про иконы и про историю храма, которую она знала от последнего служившего в нём священника. Марина привычно подняла глаза на красивое здание и увидела, что оно всё в лесах. Сразу опять стало грустно. Бабушка так ждала, когда храм откроют, и не дождалась…

Чтобы не заплакать, Марина быстро и деловито дошла до магазина, купила необходимое и направилась к дому. Уже в лесу ей вспомнился их с бабушкой разговор.

Это было прошлой осенью. Марина, приехав на хутор, долго собирала последние опята и вернулась, когда уже надвигались скорые октябрьские сумерки. Бабушки во дворе и на кухне не оказалось. Но Марина хорошо знала, где её искать, и сразу же пошла к лестнице на чердак. Она была не приставной, а постоянной, с крутыми узкими ступенями, не очень удобной, но всё же вполне надёжной. Пелагея Васильевна ежедневно утром и вечером забиралась по ней и молилась перед единственной оставшейся спасённой иконой.

И отец Марины, и она сама, жалея старушку, несколько раз предлагали спустить образ вниз и повесить в красный угол. Тогда не придётся так себя напрягать ежедневно в таком-то возрасте. Но мягкая Пелагея в этом вопросе была категорична и отказывалась:

— Туда принесли, пусть там и будет. Оттуда только на место, в храм.

Конечно, она была на чердаке, как и думала Марина, и сразу оглянулась на шаги:

— Вот, Маришенька, жду, когда храм начнут восстанавливать, и всё никак не дождусь. Уж, вроде, повсюду открывают, новые строят, а наш всё заколоченный стоит. А ведь я своей бабушке обещала икону эту в храм вернуть и остальные постараться собрать…

Марина сочувственно молчала. Всё это она знала, но никогда не раздражалась, слушая знакомую с детства историю вновь и вновь.

— Пришло время, теперь я тебя хочу просить. Как храм восстановят, ты икону, Затворницу нашу, отнеси туда и батюшке отдай, расскажи ему, как всё было. И попроси молитв о моей бабушке, Прасковье…

— Нет уж бабушка, — шутливо попыталась отказаться Марина. — Ты обещала, ты и отнесёшь.

Пелагея Васильевна отложила белое полотенце, которым вытирала с иконы пыль, обернулась и с не свойственной ей строгостью не попросила даже, а потребовала:

— Пообещай мне.

С Марины тут же слетело веселье, и она серьёзно пообещала:

— Хорошо, бабуля. Обещаю. Ты только не волнуйся.

— Вот и ладно. — Сразу же успокоилась и заговорила привычно ласково бабушка. — А я пока начну остальные иконы по людям собирать. Пришла уже пора. Хранить их буду здесь же, на чердаке. Ты знай, чтобы не искать потом…

— Хорошо, бабушка, я поняла и всё сделаю.

В тот день они на этом закончили разговор и спустились вниз. А теперь Марина вспомнила. Что ж, обещала — должна выполнить. Вернувшись домой, она поставила сумку с продуктами на стул и пошла на чердак. Там ничего не изменилось. На старой этажерке, покрытой красивой вязаной салфеткой, стоял лишь один образ. Марина подошла к крохотному окошечку и задумалась. Как и где искать остальные иконы?..