Глава 4
1941 год
Когда главную сельскую улицу перечеркнули длинные тени пирамидальных тополей, у клуба собралась молодёжь. Симпатичный светловолосый парень играл на гармони, толпились рядом, пересмеиваясь и переглядываясь, девушки и ребята. Быстро летали по кнопкам загорелые пальцы музыканта, весело пела гармонь, ноги сами просились в пляс. И некоторые не выдержали, вышли в круг.
Бабушка с Пелагеей возвращались от знакомых, когда услышали радостный, заливистый перебор. Пелагея встрепенулась, поискала глазами источник звуков и, найдя, залюбовалась музыкантом. Живое лицо гармониста светилось таким удовольствием от красивой мелодии, тёплого вечера и радости слушателей, что в сердце Пелагеи вдруг что-то дрогнуло, сжалось и, уже не переставая, дрожало всё то время, что девочка стояла неподалёку. Бабушку окликнули другие женщины, она отошла к ним, кинув внучке:
— Поди, послушай. Хорошо Иван играет.
Пелагея, плохо понимая, что ей говорят, кивнула и пробралась сквозь небольшую толпу к крыльцу клуба. Как сквозь толстое стёганое ватное одеяло, которое ей сшила бабушка, она услышала, что какая-то женщина сказала другой:
— Кать, сын-то у тебя какой! И глаз не отвести, и поёт — заслушаешься.
Вторая, на которую тут же украдкой посмотрела Пелагея, неласково, девочке даже показалось, что грубовато, отмахнулась:
— Нечего хвалить. Парень как парень. У нас на селе каждый первый такой.
— И то верно, мои не хуже. Но поют так, что даже я их слушать не могу. Уши хочется заткнуть и убежать подальше.
— Зато танцуют знатно. Я видала недавно. Глаз не отвести. Ох, и танцоры! Главное — под ноги не попасть: затопчут!
Чуткая к интонациям и словам Пелагея испугалась, что сейчас начнётся ссора. Но женщины засмеялись, и она с облегчением поняла: никто не ссорится, у всех хорошее настроение, всем хорошо и весело. Успокоившись, девочка снова перевела глаза на Ивана, очень похожего на свою красивую строгую мать, и больше уже не смотрела ни на кого другого и не смогла бы ответить, сколько времени провела так.
Наговорившись с женщинами, Прасковья нашла глазами внучку, заметила её неотрывный взгляд и покачала головой. Мала ещё, тринадцать только минуло, а вон как смотрит на Ивана. Не вышло бы беды… Она подошла, встала рядом и удовлетворённо увидела, что Пелагея отвела обожающие глаза от гармониста и потупилась. Вот и ладно… Надо будет присматривать за внучкой, раз такие дела…
Наше время
- Ну, вот и девять дней уже прошло… — негромко сказал отец, и Кирилл с тревогой посмотрел на него. В чём он всегда был уверен на все сто, так это в том, что родители по-настоящему любят друг друга. И теперь, после смерти мамы, ему было страшно за отца. Но тот старался бодриться, поправлял венки, разглаживал растрёпанные ветром чёрные ленты с серебристыми надписями «От любящих друзей», «От скорбящих коллег» и расспрашивал сына о планах:
- Когда ты к себе?
- Я с тобой останусь, пап, — решительно сказал Кирилл, хотя ещё несколько минут назад не знал, как поступить. Вернее, знал, как надо. Однако было так непросто отказаться от привычной жизни, планов и друзей, что он до последнего колебался. Но сейчас неожиданно для себя испытал облегчение, как бывало с ним, когда принимал правильные решения. Ну, так тому и быть. Работу он себе и здесь найдёт. Должен найти…
Отец, похоже, обрадовался, хотя все эти дни и хорохорился и делал вид, что не нуждается в постоянном присутствии сына.
- До сорока дней побудешь? — сквозь показную лёгкость отчётливо сквозила надежда.
Кирилл почувствовал, как сжалось от любви и сострадания горло, и покачал головой:
- Пап, я насовсем.
- Как насовсем? А твоя работа?
- Ты не поверишь, но тебя я люблю сильнее. Пока мама была с тобой, я мог себе позволить заниматься карьерой. Теперь не могу. И не хочу.
Отец почему-то посерьёзнел и внимательно посмотрел на сына.
— Ты скоро заскучаешь, Кирилл. Ты же здесь почти пятнадцать лет не живёшь. Отвык уже. У нас другой ритм и вообще всё другое…
— Ничего, как-нибудь привыкну. Всё же я здесь жил когда-то…
— А работа? Или ты собираешься сдать квартиру и заделаться рантье?
— Мне вчера Сёмка Рукавишников звонил. Узнал, что я здесь и зовёт на местное телевидение.
— Да уж, твой масштаб, ничего не скажешь. Да ты же и не телевизионщик, ты художник, творец. Не зря тебя сам Карапетов на все свои фильмы зовёт. Это тебе не хухры-мухры. Это признание твоего таланта.
— Разберёмся, пап. Я просто хочу быть с тобой. Понимаешь?
— Это я понимаю. Но ещё я понимаю, что не хочу, чтобы мой единственный сын загубил свой дар ради меня. И мама бы не хотела.
— Ты со мной в Москву поедешь? — быстро спросил Кирилл, заранее зная ответ.
— Нет, но…
— Ну, значит, и я туда не поеду.
Утром Тимофей вспомнил о вчерашнем вечере и неожиданно для себя быстро собрался и вышел на улицу, забыв телефон. А ему было нужно позвонить Льву. Пришлось вернуться. Продюсер — про себя назвав приятеля этим словом, Тимофей ухмыльнулся — долго не отвечал, потом всё же сонно откликнулся:
— Чего тебе надобно, старче?
Тон у него при этом был примерно такой, как у пушкинской рыбки в последнюю встречу со стариком. Это он зря, Тиф не деликатный подкаблучник-старикан, его недовольным голосом не испугаешь. Тимофей фыркнул и дурашливо пропел в трубку:
— Хочу серебра и злата!
— Ну, хоть бы раз позвонил просто так. — Обиделся Лев. — Вечно тебе от меня что-то нужно.
— Можно подумать, что ты мне звонишь просто так, справиться о моём самочувствии и настроении. Короче, можешь на карту мне немного скинуть?
— У нас с тобой разные представления о том, что такое немного. Сколько точно?
— Хотя бы пять.
— Я же говорил, что разные. Ладно.
— Только прям сейчас.
— Ладно.
— Прям совсем сейчас, а не после утреннего кофе.
— Садист. И почему я тебя терплю?
— Я твой шанс разбогатеть и прославиться, — напомнил Тимофей.
— Призрачный. — Не согласился Лев.
— Лучше такой, чем никакого, — закончил разговор Тиф и напомнил: — Я жду-у.
Через минуту блямкнкнл сигнал смс, Тимофей удовлетворённо улыбнулся и направился в сторону цветочного магазина.
Дом родителей Марины при свете дня и вблизи произвёл на него ещё большее впечатление, чем из окна машины ночью. Ничего себе живут люди. Тимофей нашёл на кирпичном столбе у калитки кнопку и нажал на неё…
— Дом Васениных, — солидно уведомил кто-то, наверное, охранник.
Фамилия показалась Тимофею очень знакомой, но раздумывать было некогда, и он, стараясь, чтобы голос не звучал просительно, ответил:
— Здравствуйте, я к Марине…
— К Марине Романовне? — уточнил всё тот же голос.
Тимофей заколебался — отчества вчерашней знакомицы он не знал — но всё же ответил утвердительно:
— Да.
— Как доложить?
— Тимофей…
— Больше ничего? Никаких уточнений? — удивился голос.
— Да, она меня знает именно так.
— Всё понятно. Ждите…
Тимофей на шаг отошёл от забора и оценивающе посмотрел на два букета, которые купил на деньги, переведённые Львом. Неплохие цветы, даже обитательницам такого дома должны понравиться. Тут он вспомнил фамилию Марины и забормотал:
— Васенины… Васенины… Марина Романовна…
Тут же мелькнула догадка, и Тимофей довольно громко выпалил:
— Роман Васенин! «ВасКо»! Точно!
Он оглянулся на переговорное устройство на столбе, опасаясь, что его услышали, и больше вслух ничего не говорил, хотя мысли одолевали. Тут динамик ожил и охранник пригласил:
— Проходите, пожалуйста.
Мягко щёлкнул замок, калитка чуть приоткрылась, и Тимофей вошёл во двор, старательно удерживая на лице уверенное выражение. На высоком крыльце его уже ждали Марина и Лера. Сегодня, без коктейльных платьев и высоких каблуков, а в шортах и топиках, они выглядели совсем юными, чуть ли не подростками. Марина ещё и волосы собрала в две косички. Во дворе стояла скромная машинка, на которой его вчера подвезли до дома. Тимофей мимоходом удивился. Если бы он принадлежал к семье Васениных, то не одевался бы так, да и машина у него была бы другой. Мысль об автомобиле вызвала смутную тревогу. И правда, странно, что дочка хозяина «Васко» ездит на такой простой и не очень новой тачке…
Но додумать эту мысль Тимофей не успел.
— Доброе утро! Всё-таки мы тебя соблазнили блинами и черникой? — весело поинтересовалась Марина. Выглядела она такой свежей, словно не танцевала чуть ли не до утра.
— Соблазнили! — неожиданно для себя заразился её весельем Тиф. Он хотел было ещё добавить что-нибудь вроде «и не только блинами», но не стал: Марина производила впечатление девушки, которой такие фривольные шутки вряд ли бы понравились. Подружка васенинской дочки пробормотала что-то себе под нос и хитро улыбнулась. Тифу даже показалось, что она прочла его мысли. Он постарался убедительно изобразить смущение и покаянно вздохнул.
— Тогда милости прошу, — посторонилась Марина. И в этот же миг из дома послышался весёлый голос:
— Мариша, приглашай гостя! У меня всё готово!
— Идём, мамуль! — Марина оглянулась, лёгкие светлые волосы взметнулись, обнажив загорелую шею, и опали мягкой волной. Тимофей воодушевлённо шагнул нагнал её и протянул букеты:
— Марина, это тебе. И твоей маме.
Тонкие руки приняли один из букетов. Тимофей поднял глаза и обрадовался: Марина явно была тронута. Её лицо порозовело, она посмотрела на него с теплотой во взгляде и спросила:
— Как ты угадал? Мама очень любит махровые тюльпаны.
— Просто мне хотелось сделать вам с мамой приятное.
— Спасибо, — ещё раз поблагодарила Марина, голос её дрогнул. За спиной подруги Лера показала Тимофею оттопыренный большой палец. Отлично, одним выстрелом попал и в объект, и в подружку. Теперь ещё бы мамашу на свою сторону переманить. Тиф посмотрел на большой, со вкусом упакованный букет махровых тюльпанов и приосанился: он примерно представлял, какой должна быть мама Марины и был готов очаровать её.