Глава 5

Наше время

Всё складывалось удачно. Расстроганная вниманием Тимофея к матери, Марина перестала вести себя как колючая недотрога, оттаяла и стала простой обаятельной девушкой. Тиф даже увлёкся. Что в общем-то не удивило его. Марина Васенина была вполне в его вкусе: стройная, невысокая, светловолосая, но при этом темноглазая и смуглая. Ему такие всегда нравились.

Только повадки Марины разительно отличались от того, как вели себя девушки, к которым он привык. Никакого кокетства, ужимок, преувеличенно распахнутых глаз и капризно выпяченных губок. Поначалу Тиф даже терялся. Но потом, кажется, сориентировался. Во всяком случае, над его шутками Марина смеялась, а рассказы о жизни слушала внимательно и с явным сочувствием. Тиф даже поплыл и чуть было не рассказал свою самую обычную, ничем не примечательную биографию, а не подкорректированную и романтизированную версию, которую они вместе с Лёвчиком придумали для прессы, фанатов и — особенно — фанаток. Хорошо, что вовремя опомнился. Незачем никому знать то, как он жил раньше. Не для этого он рвался вперёд и вверх.

Они уже встречались вторую неделю. И Марина явно попала под его обаяние: частым звонкам радовалась, охотно соглашалась на встречи. А уж когда он вызнал у её подружки адрес поликлиники, в которой работала васенинская дочка, и заявился туда с цветами для Марины и несколькими тортами для её коллег, она и вовсе сияла так, что ему даже приятно стало. Раньше ни одну из его пассий не трогали настолько явно такие незамысловатые знаки внимания. Удивительная у Васениных дочка выросла. Даром, что единственная наследница немаленького состояния. Уму непостижимо…

От размышлений Тимофея отвлекла сама Марина, которая шла рядом по тихой улочке центра города.

— Ты и правда любишь то, что делаешь?

— Что? — не понял сначала Тиф.

— Ну, свою музыку, выступления…

— А! Да, пожалуй. Особенно, когда удаётся ещё и заработать, — Тимофей уже достаточно изучил Марину, поэтому, хотя и говорил чистую правду, но, на всякий случай, шутливым тоном. Чтобы она не решила, что он меркантилен. — А ты что, не любишь свою работу? — спросил Тиф, который в каком-то телевизионном шоу слышал, что людям больше всего нравится говорить о себе и старательно использовал эту информацию в своих целях.

Марина улыбнулась:

— Люблю. Даже очень. Но среди моих знакомых мало таких. В основном все будто повинность отбывают. А вот моя бабушка всегда говорит, что самое большое счастье — делать, что любишь, и любить то, что делаешь. Тогда жизнь не проходит даром…

— Мудрая у тебя бабушка. Это по папе или по маме?

— Ни то, ни другое. Она нам дальняя родня и крёстная мать моего папы. Но я у неё в детстве каждое лето проводила. Мои родные бабушки умерли давно. А Пелагея Матвеевна наша самой родной и близкой стала. Она потрясающая. Войну помнит, хотя и девочкой ещё была. И даже довоенное время…

— Да ты что? И как у нас в городе было до войны?

— Не знаю. Она не в городе живёт, в области, в старинном селе. Вернее, даже не в самом, а на хуторе неподалёку. Её дом в лесу стоит. На самом берегу реки. Так что в городе она и не бывала до войны. А про их места рассказывала, конечно. Для меня эти истории в детстве вместо сказок были.

— Ничего себе сказки! Про раскулачивание и коллективизацию?

— Ну, про это она не рассказывает, не любит. У них в селе батюшку арестовали и сослали со всей семьёй. Говорят, батюшка в лагерях сгинул. А что с матушкой и детьми их стало — неизвестно. Об этом я не от неё, от других слышала. А она про людей, про любовь и верность, про доброту рассказывала всегда… Я же девочка, мне про это интересно. Хотя… про это всем должно быть интересно. Но не у всех такие бабушки, как моя Пелагея. Не всем так повезло…

— И что же она про любовь рассказывает? — Тимофей не удержался от малой толики сарказма: он считал стариков пережитком прошлого, чувства, опыт и знания которых не имели для него никакой ценности. Но Марина, похоже не услышала и спокойно продолжила:

— До войны, ещё подростком, бабушка влюбилась в парня из их села. А он погиб на фронте. И она замуж не вышла…

— Ещё бы, тогда мужчин-то и не было почти, погибли же…

— Дело не в этом. — Не соглашаясь, покачала головой Марина. К бабушке сватались. Она красивая была. Я фотографии её люблю смотреть. Их мало, но абсолютно на каждой она такая, что от неё глаз не отвести. Так что желающие были. И не один. Но она сама не хотела. Любила она своего Ивана очень…

— Это не сказка. Это какая-то трагедия. Всю жизнь одной куковать из-за детской любви…

— Нет, бабушка говорит, что это не трагедия. Просто нам пока это не понятно. Не доросли, наверное… — Она задумалась, и некоторое время они шли в молчании. Вскоре Марина задумчиво и неторопливо продолжила:

— Или вот ещё одна история про любовь, которую мне Пелагея рассказывала. У них в селе есть храм. Его в конце тридцатых годов закрыли, а многие иконы выкинули в реку…

— Удивительная бесхозяйственность, — неодобрительно поморщился Тиф.

— Но иконы не погибли… — словно не слыша его, рассказывала дальше Марина. — Их моя Пелагея и её бабушка из реки вытащили, высушили и спрятали у себя в доме.

— Ничего себе! И они до сих пор у твоей бабушки?

— Нет. Это и есть история любви…

1941 год

Приближалось Успение Божией Матери. Уже дозревали яблоки, сияли на вечернем солнце розовыми или медово-белыми боками. Пелагея мыла в тазике посуду и любовалась ими.

— Да уж, красота-то какая, — согласилась с её молчаливым восхищением приметливая бабушка. — И как только люди в такой красоте могут такие злодейства творить?

— Так, может, у них, у фашистов этих, нет такой красоты в стране?

— Как так нет? Быть того не может! Чтобы Господь кого-то красотой обделил… Вся-вся Земля, каждый уголок красивы…

— И Антарктида, где вечные снега? — не поверила Пелагея, которая любила весну и лето больше, чем зиму.

— И Антарктида. — Убеждённо кивнула бабушка. — Это ж какое великолепие: белым-бело всё, ни травинки, ни соринки…

За калиткой кашлянули, Прасковья с внучкой обернулись на звук, и Пелагея едва не вскрикнула: у забора стояла мать Ивана, бледная и взволнованная. Увидев, что её заметили, женщина несмело улыбнулась:

— Здравствуй, Прасковья.

— И ты здравствуй, Наталья.

— Ваня мой на фронт ушёл, добровольцем… — выдавила из себя, словно через силу, женщина, и лицо её болезненно искривилось. Пелагея тихонько жалобно вскрикнула и тут же закрыла ладонью рот, испугавшись, что её услышали. Но бабушке и матери Ивана было не до неё. Бабушка вытерла руки фартуком и уважительно и сочувственно произнесла:

— Хорошего парня ты вырастила, Наталья.

Мать Ивана как будто не расслышала её. Она нервно покусала губы, оглянулась на молчаливый лес и тихо сказала:

— Прасковья, я знаю, ты иконы из нашего храма спасла… Не спрашивай, откуда, но знаю…

Пелагея бросила испуганный взгляд на бабушку. Та молчала. Мать Ивана шагнула к ней, схватила её за руку и зашептала нервно, страстно:

— Я тебя Христом Богом прошу, дай мне одну. У нас ведь даже самой маленькой не осталось, муж все вынес и дел куда-то, а я не помешала… А теперь муж в могиле, сын на войне… Боюсь, если война затянется, и младший вслед за старшим уйдёт… Сердце болит, мочи нет терпеть. Хочу с Богом поговорить, а не могу… Стены в доме пустые… А я так давно в храме не была, что и не помню… ликов Их не помню…

Пелагея снова испуганно прикрыла рот ладонью, а бабушка молча кивнула и ушла в дом. Её не было несколько минут. За всё это время мать Ивана не проронила ни слова. Пелагея хотела сначала тяготилась молчанием и всё порывалась сказать хоть что-то, но посмотрела в застывшее, отрешённое лицо женщины и не стала.

На крыльцо вышла бабушка. Пелагея за годы, прошедшие с того дня, когда река вынесла на неё иконы, каждый образ изучила до трещинки, до мельчайшего мазка и даже издалека поняла, что бабушка выбрала Иверскую Божию Матерь старинного письма. Пелагея этот красивый светлый образ очень любила и сейчас была благодарна бабушке за то, что она не пожалела его.

Мать Ивана судорожно вздохнула и сделала несколько шагов вперёд, достала из-за пазухи белоснежное вышитое льняное полотенце и приняла икону в него. На глазах её появились слёзы. Она отёрла их тыльной стороной ладони и горячо прижалась к образу сухими губами, а потом лбом. Так она простояла какое-то время. Бабушка и Пелагея молчали. Девочка только чувствовала, как со страшной силой долбится о рёбра сердце.

Наконец, женщина ласкающими движениями завернула икону в полотенце и спрятала под одежду.

— Спасибо тебе, Прасковья. И за то, что не побоялась спасти, и за то, что пожалела меня сейчас.

Женщина повернулась, чтобы уйти, но бабушка ей вслед сказала:

— Пусть пока останется у тебя. Но когда храм откроют, надо будет вернуть. Если меня не будет, тебе Пелагея напомнит. Обещай, что вернёшь. И детям своим накажи.

— Обещаю, — кивнула женщина. — Обещаю.

— Ну, тогда иди с Богом. А я за Ваню молиться буду.

Женщина наклонила голову и так и пошла прочь, не поднимая головы. Пелагея зашептала ей вслед молитву, бабушка подошла, встала рядом, притянув внучку к себе, и тоже стала молиться. Девочка расслышала в её шёпоте имя Иоанн и благодарно прижалась к старушке, но ничего говорить не стала. Всё и так было понятно.

Ночью Пелагея никак не могла уснуть. Все мысли её были там, на фронте, рядом с Иваном. Из их села многие мужчины ушли воевать, и почтальон уже принёс несколько дней назад первые похоронки. Теперь война даже детям перестала казаться чем-то далёким и ненастоящим.

И Пелагея, лёжа и глядя на образа в углу, думала о том, как страшно, холодно и бесприютно, наверное, там, на фронте Ивану, как он скучает по матери, брату и родному дому. По ней он, конечно, не скучал, он её и не замечал толком. Но сейчас Пелагее это было неважно. Главное, чтобы он жил. А её или какую другую Иван любит — всё равно. Лишь бы жил.

Пелагея приподнялась на локте и прислушалась. Бабушка мерно дышала в своём углу. Девочка тихо-тихо встала и пошла к лестнице на чердак. В маленькое оконце светила луна, и иконы были немного видны. Пелагея опустилась на колени и принялась горячо шептать слова молитвы.

Осторожные шаги, как ни были они легки, разбудили Прасковью. Старушка поднялась, вздохнула и пошла следом за внучкой. С трудом поднявшись на чердак, она затеплила лампадку и опустилась рядом с Пелагеей. Легли они уже под утро.

— Бабушка, — позвала Пелагея. — Вот они там воюют. А мы… Чем мы можем помочь?

Прасковья помолчала, не зная, как объяснить то, что знала. Но потом всё же сказала:

— То, что ты сегодня делала, это и есть помощь. Плохо, что не все это понимают…

Пелагея не ответила, но её дыхание стало ровным и спокойным. Прасковья перекрестила внучку и закрыла глаза.