ГЛАВА 20

На вилле у моря было тихо и жутко спокойно. Именно жутко. То ли я привыкла в городской суете, то ли в принципе не привыкла отдыхать и расслабляться. Не знаю. Но тревога медленно пожирала душу, как червь яблоко. Подтачивала, то и дело о себе напоминала. Как надоедливая мелодия, закравшаяся в мозг, и ты ходишь, напеваешь её без конца, хотя даже не помнишь, как называется эта песня. Так же было и со мной. Ноющий в районе лопаток страх никуда не уходил. Он будто поселился во мне и ждал своего часа, чтобы поднять голову и свести меня с ума.

Я ужасно боялась. Всего. Начиная с угроз Кощея и заканчивая обычной случайностью, которая так же невзначай откроет Банкиру правду. И тогда… Что будет тогда – я знать не хотела. Однажды я уже видела Банкира в ярости. Ребёнка он мне не простит – совершенно точно.

А ещё я чувствовала себя некомфортно наедине с мужем. Может, конечно, это разыгрались мои гормоны, а может, я себя накрутила. Но мне казалось, что он как-то странно посматривает на меня. Вроде бы улыбается, целует, ласкает. А во взгляде холод проскальзывает. По вечерам долго меня разглядывает, пока сижу у зеркала, смывая макияж. Задумчиво нижнюю губу кусает, размышляя. А мне в такие моменты кажется, что он уже знает. Что раскрыл меня, догадался.

Но потом всё в норму приходит, и меня отпускает. Ненадолго, правда. Однажды я не выдержала и прямо спросила, почему он так смотрит. О чём думает.

А Банкир рукой по простыни рядом похлопал и улыбнулся.

– Иди, девочка.

На слегка подрагивающих ногах пошла к нему и, сев рядом, коснулась его щеки.

– Ты в последнее время очень задумчивый. Уставший такой. Мы же сюда прилетели, чтобы отдыхать.

– Да, ты права. Измотался я. Не пацан уже, что поделать, – невесело усмехается.

– Опять ты за своё? Перестань. У тебя ребёнок ещё не родился, а ты уже на пенсию собираешься.

Альберт улыбнулся шире, но тоже как-то не особо радостно.

– Я всё думаю… Ты ж молодая у меня. Да что там. В дочки мне годишься. Ты ещё, наверное, любви хочешь, жестов широких, красивых. А я вроде как плесневелый старый хрен. Чёрствый уже, как говно мамонта. Не умею я жесты широкие, забыл, как оно всё делается. У меня с женщинами лет десять последние сугубо деловые отношения были. Ну или вообще одноразовые. Без претензий и обещаний. А тут ты. Красивая такая, Илана… – рукой по щеке меня гладит, а я в голосе его хрипотцу возбуждения слышу. Его ладонь на шею соскальзывает, затем на грудь. В вырез халата ныряет. – Боюсь я, девочка. Впервые в жизни боюсь потерять. Ты меня не обманывай, слышишь? Если обманешь, если врать станешь или изменять… Я не прощу, – пальцами под трусики забирается и клитор ласкает. А я слюну вязкую сглатываю и киваю.

– Тебе не о чём беспокоиться.

– Хорошо, что не о чем… Иди ко мне.

В ту ночь он брал меня жёстко, почти больно. Руки заламывал, сдавливал, сжимал тело. А потом, будто опомнившись, ослаблял хватку. И я поняла. Его сомнения терзают. Он чует враньё. Ложь мою чует.

Но пока это лишь ощущения. В моих силах убедить его окончательно. Отмести все сомнения. Этим же и займусь по возвращению домой. Назад пути не было. Я уже сделала шаг, сожгла все мосты. Теперь только вперёд.

В остальном всё было хорошо. Нет, не так… Идеально, я бы сказала. Особенно если не знать моего прошлого и всего того, что было «до». Каждый день на вилле таинственным образом появлялись свежие цветы, мои любимые круассаны и какой-нибудь подарок в стиле Банкира – чаще всего это были украшения. Драгоценности я не любила. Иногда носила тонкие цепочки или пару колец, а вот тяжёлые ожерелья и браслеты меня душили. Но я обязательно радовала Банкира и первые пару дней носила презенты на себе, аки цыганская лошадь, чтобы показать, насколько они мне нравятся. Шикарные платья, ужины на пляже в сопровождении скрипача и певицы-итальянки с сильным, но в то же время нежным голосом. Она смотрела на моего мужа с восхищением и поволокой в глазах, а он смотрел только на меня. И видел меня одну.

Трудно не признать, это было прекрасно. Волшебно. И я научилась снова улыбаться. Научилась отключать ненужные чувства и управлять собой с помощью разума, а не сердца.

Но иногда накатывало. Врывались в голову ненужные воспоминания и больно ранили грудную клетку. Там снова рана открывалась и кровоточила. Только теперь не от любви к Омаеву. А от ненависти. Жгучей, сильной. Я жаждала мести. Хотела, чтобы он никогда не обрёл счастье со своей женой. Чтобы они оба маялись и горели. Чтобы покоя им не было.

Смотрела на своё шикарное обручальное кольцо с россыпью бриллиантов и думала, каково было бы сейчас мне, если бы стала женой Заура, а не Альберта. Но тут же вышвыривала эту мысль из своей головы, отвесив ей хорошего пинка. Чтобы катилась на хрен. Чтобы не рвала остатки души.

Я хотела выкинуть его из своей жизни окончательно. Чтобы даже имя забыть. Лицо, руки, губы. Как трахал меня на столе, в лифте, в душевой кабине. Как шептал, что лучше убьёт, чем отпустит, чем отдаст другому. Я хотела, чтобы о нём забыл мой муж. Чтобы ни в коем случае не допустил мысль, что ребёнок может быть от Омаева.

Как-то раз дочь спросила у меня, когда вернётся Заур. Спросила при Банкире. Мы как раз завтракали, и он, почитывая новости, пил кофе, которым едва не поперхнулся после вопроса Марианны. Поднял на меня взгляд, заставил поёжиться от неприятного ощущения.

– Он не вернётся, – отрезала я тогда дочери, внутри сгорая от той боли, что увидела в её глазах. Первый нож в спину, и от кого? От матери. От той, что должна защищать от разочарований. Но иного выхода у меня не было. Я не хотела, чтобы Марианна обманывалась, как это всегда делаю я. Чем раньше перестанет верить всем подряд, тем меньше испытаний её ждёт.

– Именно так. Он больше не вернётся, – подтвердил Альберт и отшвырнул свой планшет.

С тех пор имя Омаева стало чем-то запрещённым в нашем доме. Прежде всего для меня. Он погиб для меня. Загнулся в страшной и мучительной агонии. Я даже рисовала в своих мыслях эту картину, тихо воя в душе, под струями воды. Чтобы никто не слышал. Чтобы никто не понял, что всё ещё болит. Всё ещё не зажило.

Но оно пройдёт рано или поздно. Я вытравлю эту боль, уничтожу её. Искореню ненавистью и презрением. И мой малыш будет называть отцом достойного мужчину.