ГЛАВА 24

Работа в фонде мне действительно понравилась. Не только, как новый способ отвлечения, но и как повод проводить больше времени с Мариашкой. Пиарщикам Банкира крайне понравилась эта идея – показать жену и дочь кандидата в лучшем свете. Якобы, вся семья на благо людей работает, а это вам не шутки, это козырь. Причём значительный. Мало кто мог похвастаться такой кампанией. И, судя по откликам электората, большинство голосов всё же достанется Банкиру.

Меня радовало, что всё не зря. И пусть фонд был создан изначально совсем не для того, чтобы помогать малоимущим, но в итоге он таковым обещал стать. И мне было радостно знать, что я смогу кому-то помочь. Да хотя бы одной такой же женщине, как сама. Чтобы ей не пришлось идти на панель ради своего ребёнка. Чтобы этот ребёнок не лишился матери или не увидел её однажды избитой или покалеченной. Чтобы они продолжали верить в добро и хороших людей.

Мне было приятно стать частью этой системы. Пусть не идеальной, пусть разрисованной слегка, как красивая картинка. И пусть даже не всем работникам фонда нравилось то, с каким остервенением я тратила деньги на малоимущих.

Однажды женушка одного из партнёров моего мужа, занимающая одну из руководящих должностей фонда, возмутилась. Правда, высказать своё недовольство при мне не осмелилась. Её ворчание ограничилось только перешёптываниями в своре таких же злобных сук.

– Нет, ну вы видели? Всё, что с таким трудом удалось насобирать с двух встреч меценатов, эта дура спустила на памперсы и прокладки! Вот правду говорят: бабу из деревни вывезти можно, а деревню из бабы – никогда! – Антонина Ивановна манерно поднесла чашку с кофе к накрашенным красной помадой губёшкам, а её соратницы отчаянно засоглашались, кивая и агакая. Я же застыла за приоткрытой дверью с тортом в руках, который испекла для этих куриц тётя Нина. Нужно было в дешёвой кондитерке заказать. А лучше вообще ничего. Пусть дома жрут, гадины алчные.

– Да не говорите, Антонина Ивановна. Деревенщина какая-то. Вообще не понимаю, как можно было доверить управление фондом такой идиотке. Ни образования нормального, ни воспитания. Пустышка, – фыркнула вторая.

– Ну а что ты хотела, Анют? Кто платит, тот и танцы заказывает, – со вздохом ответила своей товарке явно польщённая Антонина. – У муженька – бабло, у неё – рожа смазливая. Вот и наработала на должность, – Антонина показала два пальца, изображая раздвинутые ноги.

– Ну так! Медсестричка же, – захохотала третья. Последнюю я даже не знала, да и Банкир мне её не представлял. Видимо, для него её семья не имела никакой ценности.

Я скрипнула зубами, в груди всё яростью опалило. Сучки злобные.

– Вообще-то эти деньги и были собраны на памперсы и прокладки. А ещё на еду для сирот. И на путёвки на море, если кто забыл цель фонда. Я вообще считаю, что единственного человека, кто занят здесь тем, ради чего пришёл, стоило бы поблагодарить, – послышался вдруг твёрдый голос, обладательницу которого я не могла видеть из-за двери. Но знала, кто это. Хотя с первого и даже со второго раза эта женщина мне не понравилась. Как и я ей. Когда нас представили друг другу мужья, она даже не кивнула, как принято в их высоком обществе, а на мою улыбку ответила кислой миной.

Но первое впечатление, как оказалось, обманчиво.

– Ой, Ирина Львовна, вы куда? – иронично вопросила Антонина. – Как будто вам доставляет удовольствие вытирать на камеру сопли спиногрызам отбросов. Эта деревенщина – понятно, она слаще хрена в своей жизни ничего не видала, а тут счастье такое привалило, сам Банкир женился. Но вы-то…

Дальше я слушать это дерьмо, льющееся из ртов правильных до одурения интеллигенток, не могла. Толкнула дверь ногой и с оскалом бешеной псины шагнула внутрь кабинета. Моего, кстати говоря, кабинета. Выделенного мне, как и всё помещение фонда, для работы.

– Тортик! – не особо ласково опустила торт на стол, борясь с желанием размазать его по квадратной морде Антонины. – Угощайтесь!

– О, Иланочка, – приторно протянула Анюта. – А мы тут о вас говорили. Вот решаем, куда отправить новую партию подгузников, – и улыбочка такая премерзкая, что мне захотелось ей на голову надеть подгузник. Только уже использованный.

– Решать буду я, Анюта, – ответила ей такой же ухмылочкой, давая понять, что всё слышала. – Раз уж я управляющая фондом, – демонстративно прошла к креслу и опустилась в него, закидывая ногу на ногу. – А если вас или ещё кого-то, – тут я посмотрела на растерявшую вмиг веселье Антонину, – что-то не устраивает, то вы всегда можете отказаться от работы в фонде. Это дело добровольное. Все недовольные распределением средств или непонимающие, зачем они здесь, могут уйти прямо сейчас. Все, кто действительно хочет помогать малоимущим семьям и детям-сиротам, оставайтесь. И неважно, кто здесь и за какие заслуги. Хоть за рожу смазливую, хоть за ноги длинные. Тут уж кому с чем повезло, – я вернула едкую улыбку Антонине и её двум подпевалам, на что Ирина Львовна одобрительно хмыкнула.

Уже позже, когда дамочки, проглотив отдачу, сделали вид, что всё нормально и поспешили раскланяться, она кивнула своему охраннику, чтобы тот вышел, и швырнула мне на стол тугой бумажный свёрток.

– Изначально я планировала дать в два раза меньше. Но раз уж деньги действительно идут на дело, то почему бы и не дать больше, правда?

Я открыла свёрток, едва удержалась, чтобы не присвистнуть.

– Внушительная сумма. Спасибо, конечно, Ирина Львовна, но вы не обязаны делать взносы. Достаточно и того, что вы привлекаете внимание к фонду в своих школах.

Тут надо заметить, что Ирина Львовна очень успешная бизнес-вумэн, в прошлом успешная балерина, завоевавшая не только сердце одного из влиятельных политиков, но и сердца если не миллионов, то сотен тысяч поклонников точно. После травмы, полученной по вине ревнивого партнёра, оскорбившегося на то, что Ирина вышла не за него, она открыла несколько школ для юных дарований. И да, я знала о ней всё не только со слов Альберта. Когда-то я мечтала учиться в одной из её школ. Увы, так оно и осталось мечтами, а я стала стриптизёршей.

И да, сейчас мне безумно льстило это внимание с её стороны. Ирина Львовна Устименко – одна из немногих членов разношерстного светского сборища, кто в моих глазах заслуживал уважение.

– А я знаю, что не обязана. Я никогда не делаю чего-то по принуждению, – женщина продолжала меня изучать, потягивая давно остывший кофе.

– Что ж… Спасибо в таком случае, – я улыбнулась ей искренне, достала журнал с записями и включила ноутбук. – Сейчас внесу ваше пожертвование и…

– Я выросла в детдоме. Не в таком, какие сейчас по телевизору показывают, – начала она, а я тут же захлопнула ноутбук. – Мы из мусорных баков жратву себе добывали, в то время как толстожопые поварихи таскали домой сумки с нашими продуктами, чтобы кормить своих детей. Мы носили зимой осенние лёгкие курточки и рваные резиновые сапожки. Разумеется, правительство выделяло нам какие-то деньги, продукты и шмотки, но что толку, если всё это до нас не доходило. Такие вот, как эта Тонька с её змеями, на местах растаскивали. А я, знаешь ли, научилась видеть людей насквозь ещё тогда. Меня вообще очень трудно обмануть. Я вижу, кто чем дышит, чувствую, чем от человека несёт. Так что ты можешь рассчитывать на мою поддержку. В пределах разумного, конечно же. А на этих овец не обращай внимания. Они здесь не для работы. Они даже не знают, зачем детям подгузники. У них этим няньки занимаются. Подтирают их детям носы и жопы, чтобы те выросли такими же эгоистичными кровососущими тварями. Они видят, что ты другая. И завидуют. По-чёрному завидуют. Потому что у тебя есть то, чего никогда не было у них. В тебе есть стержень, сила, любовь. Сейчас очень мало людей с такими качествами. Ну и да, муж твой им по ночам снится. Их корчит от того, что он выбрал себе спутницу не из их сучьей породы, – хохотнула, резко потеряв серьёзность, Ирина Львовна. – Так что, девочка, делай, что делаешь, и добьёшься, если не всего, то многого. Альберт мудрый мужик, знал, на кого поставить.