ГЛАВА 25

С поддержкой Ирины Львовны я, наконец, смогла взять себя в руки и заняться работой. Время, потраченное с пользой, окупалось втройне. Во-первых, я меньше нервничала и боялась, тревога отступила на задний план. И хоть полностью не исчезла, но теперь не поедала меня круглосуточно, лишая воли и разума. Во-вторых, я проводила с дочерью времени больше, чем когда-либо раньше. И, в-третьих, я начала забывать Заура. Нет, не свои чувства к нему, которые заглушить как раз ничем не могла. Я начала забывать, каково мне было в его объятиях. Начала забывать его губы, его прикосновения. Моё тело будто уснуло. Оно больше не требовало горячих ласк и страсти. Оно не возбуждалось от одного упоминания его имени. Омаев больше не преследовал меня во снах.

Мне вдруг стало плевать на то, что приходится спать с Банкиром. Я вполне удачно имитировала оргазм, и муж, кажется, оставался доволен. А я, наконец, обрела долгожданное, тихое и спокойное семейное счастье. Было ли это на самом деле оно – трудно сказать, я пыталась не заострять на этом внимание. То есть поплыла по течению.

Всё случилось как-то быстро и отрезвляюще. Словно снег, упавший за шиворот.

Очередной вечер меценатов, шум, гам, перешёптывания, к которым я уже привыкла, море алкоголя и смех Антонины Ивановны, которой в последнее время было почему-то слишком много. Правда, отдать ей должное, в вытрясывании бабла из денежных мешков, на подобии её мужа, равных Антонине нет. Так что, да, я терплю её присутствие в фонде, как и она моё.

Вечер ещё только в самом разгаре, а мы уже собрали довольно крупную сумму. Если так дело пойдёт и дальше, к концу встречи мы выполним месячный план. Я уже представляю, как обрадуются детдомовские детишки, когда мы привезём им подарки и новые вещи; и фальшивая улыбка, которую дарю всем мимо проходящим, становится более искренней.

– Ты сегодня прямо цветёшь, – ко мне подходит Ирина Львовна с почти опустевшим бокалом шампанского.

– Так вечер замечательный, – выдыхаю, наблюдая за пухлой рукой какого-то мужичка в дорогом костюме, опускающей конверт с деньгами в заветный сундучок. Я знаю, что этим людям плевать на детдомовских детей и матерей-одиночек. Они про деньги уже через пять минут забудут и даже не поинтересуются, дошли ли те до детдома. Но мне радостно осознавать, что я направлю этот поток нуждающимся.

– Да, не зря этих сластолюбцев развлекаем да поим. С паршивой овцы хоть шерсти клок, – усмехается в своём репертуаре Ирина Львовна.

– Это по большей части благодаря вам. Спасибо за помощь.

Устименко довольно хмыкает.

– А что я? Это лучший способ борьбы со стрессом и депрессией. И печень не садит, как алкоголь, – пожимает плечами как бы равнодушно, но я вижу: ей приятно. – Да и от мужей любимых, знаешь ли, иногда хочется отдохнуть, – Ирина Львовна незаметно для остальных гостей шлёпает по заду пробегающего мимо официанта и хохочет, запрокинув голову, когда тот в панике оглядывается, не прекращая перебирать худыми ногами. Я тоже смеюсь, ибо выглядит это, и правда, комично. – Вот зря хихикаешь, девочка. Придёт время, заебёт тебя твой Альберт Станиславович и физически, и морально, и тебе зверски захочется чего-то нового… – её улыбка становится задумчивее. – А потом посмотришь ты на это «новое» с глазами красивыми, прессом перекачанным да хреном большим и подумаешь, что не хочется. К мужу хочется, в уютное семейное гнёздышко. И неважно, что тело у него уже давно не как у Аполлона. Неважно даже, что вместо того, чтобы зажимать тебя за каждым углом, он раз в неделю на полчасика взбирается, а потом к стенке отворачивается и храпит, как старый трактор. Всё неважно, потому что своё оно, родное.

Я вздохнула. Умеет Ирина Львовна по душе проехаться.

– Это и есть любовь, – взяла её под руку, потому что хорошо подвыпившую Устименко начало мотать.

– Ага. Или старость, – парировала та и, доверившись мне, пошла к выходу. – Проводи-ка меня, милая, к машине, меня там водитель ждёт.

А я посреди зала застыла, как вкопанная, ноги отнялись. И голова закружилась так сильно, что неизвестно ещё, кто из нас кого держал. Взгляд глаз чёрных меня парализовал, размазал. Я тело чувствовать перестала. И больно… как же больно в груди заныло сердце. Жаром опалило, льдом сковало. А я стою и смотрю Омаеву в глаза.

– Причина остановки? – доносится до меня голос Устименко, и я, вздрогнув, поворачиваюсь к ней.

– Да… – беглым взглядом обвожу зал, но Заура уже не видать. Однако я не обманываюсь. Знаю, что это был он. Мне не показалось. Я эти глаза из миллиона других узнаю. Я даже запах его ощутила, хотя Омаев стоял метрах в трёх от меня. – Что-то замутило. Токсикоз, наверное, – отмахнулась рассеянно и потащила Ирину Львовну за собой. – Пойдёмте.