ГЛАВА 30

Вздрогнув, отшатываюсь к дивану, когда увесистый кулак мужа врезается в челюсть Кощея. Бьёт сильно, зло. Мне кажется, что худосочный Кощей сейчас рассыплется, но он даже не падает. Лишь в стену врезается и тут же выравнивается, встаёт по струнке смирно.

– Виноват, Альберт Станиславович! – проговаривает чётко, хотя по подбородку течёт кровь и у него точно выбит зуб. Не то чтобы мне было жаль Кощея, но всё же он ни в чём не виноват. Из-за меня всё. Из-за лжи моей, в которой уже по уши погрязла.

Жалела ли я, что пожаловалась мужу на Заура? О, да. Раз десять уже пожалела с того времени, как набрала номер Альберта. Но если я позволю Омаеву и дальше ломать меня, то в итоге проиграю. Пострадаю не только я, но и мои дети.

– Виноват?! Нееет, Виталик, ты не виноват! Тебе яйца за такое отрезать надо! Ну-ка, расскажи-ка мне, дорогой, чем занималась твоя охрана, когда этот мудак на мою беременную жену напал, а?! Посреди белого дня, на какой-то сраной парковке! – Альберт в ярости. Швыряет стул в сторону, потом тут же его подхватывает и в Кощея запускает. Тот не пытается увернуться, всё так же стоит, сложа руки в замок, молча выдерживает удар.

– Альберт, не надо… – пытаюсь утихомирить мужа, но тот лишь отмахивается.

– Сядь, Илана. Отдохни. А ты давай, расскажи мне, где были телохранители? – это уже Кощею. Тот зыркает на меня. Взгляд быстрый, короткий, но я успеваю поёжиться. Кощей знает, что я вру.

– Позвольте мне задать вашей супруге пару вопросов.

Альберт хватает со стола упаковку салфеток, швыряет её Кощею.

– Ну, давай, Холмс хуев.

Я же опускаюсь на диван, сцепив руки в замок так сильно, что вот-вот затрещат мышцы, и жду, пока Виталий вытрет лицо. А он, сволочь, будто намеренно тянет, заставляя меня нервничать.

– Илана, что вы делали на парковке без охраны? – задаёт, наконец, вопрос, к которому я уже успела приготовиться.

– Я спустилась туда за папкой с бумагами для фонда. Она в машине осталась.

– А почему вы не послали туда кого-нибудь из парней? Зачем спустились туда сами, да ещё и по лестнице?

– Я спешила, а лифт был занят. По той же причине не стала звать никого из охраны, они бы дольше ходили, – под пристальным взглядом Кощея мне не по себе, но волнение можно списать на испуг из-за нападения. – Я не понимаю, ты меня в чём-то опять обвиняешь? – иду в контратаку, бросая взгляд на мужа, но тот на меня не смотрит. Сидит на стуле, которым швырял в Кощея, в пол уставился и о чём-то усиленно размышляет, поглаживая подбородок. Нехорошо…

– Нет, я вас ни в чём не обвиняю, – спокойно произносит Кощей и продолжает: – Мне просто интересно, как так совпало. Вы спускаетесь на парковку, а там вас уже ждёт Заур. Откуда он знал, что вы придёте за случайно забытыми документами?

Удар меткий, точный. Чувствуется опыт. Кощей ведь в спецслужбах работал. Преступников ловил. Ему меня расколоть, как раз плюнуть. Но страх – он силён. Он может невозможное. Наверное, страх – одна из самых правильных эмоций. Он заставляет мозг работать, а человека – защищаться.

– Я не Заур. Я понятия не имею, что он там думал и как всё распланировал. Возможно, он ждал меня там не первый час. Ты ведь сам только что сказал, что камеры на парковке не работают. Их кто-то вывел из строя. Как ты думаешь, кто? – усмехаюсь холодно. – И да, меня тоже интересует этот вопрос. Что делали тут люди, которых приставил охранять меня? Чем они занимались, когда Омаев проник в здание? И почему позволили ему заехать на парковку охранники у входа? То есть в здание фонда может проникнуть кто угодно, сделать со мной всё, что угодно, а ты будешь стоять и вопросики тут задавать, да?

Альберт вскидывает на меня взгляд, и я замолкаю. Но он неожиданно вступается.

– Она права, Виталий. Вопросы своим людям задай, когда будешь их увольнять. А сейчас займись делом. Набери новую команду безопасников, проверь всех тщательнейшим образом. А потом найди нерусского щенка и сделай так, чтобы больше не то что за чужими жёнами бегать не смог, а вообще ходить. Не убивай сразу. Я хочу, чтобы ублюдок помучился, – в этом приказе такой холод звучит, такое страшное равнодушие к человеческой жизни, что меня от шока парализует. – Пойдём, Илана. Мы уезжаем. Пока не будет новой охраны, ты из дома не выйдешь.

Всю дорогу до дома я прокручиваю его приказ, отданный Кощею, в своей голове. Она болью взрывается, а тахикардия грозит нервным срывом. А что, если, и правда, убьют Заура? Или покалечат? Как я после этого буду ходить, дышать, существовать? Я же не вынесу! Не смогу!

Одно дело, когда его просто нет рядом, но я знаю, что жив и здоров. Другое – узнать, что сама, своими руками убила того, по кому до сих пор горит сердце.

Но я была должна, обязана рассказать Альберту. Иначе, узнай он о нашей встрече от кого-нибудь другого, я не смогла бы обелить себя. И да, мои дети по-прежнему важнее всех. Даже Заура. Даже той больной любви, пропитавшей наши вены.

– Мамочка, смотли, как Алёнка умеет? – Марианна тычет мне в лицо своей куклой, а я вяло улыбаюсь, поглаживаю дочь по голове. Муж поднимает на нас тяжёлый взгляд, а затем приказывает водителю ехать быстрее.

Остаток дня Альберт со мной толком не разговаривает. Всё думает, думает… А мне страшно до одури. Он ведь совсем не дурак. Сложит два и два, и конец мне.

– Знаешь, – поднимает голову за ужином, откладывая приборы. К еде он так и не притронулся.– Если бы ты сама мне не позвонила и не сказала бы, что Заур на тебя напал, я бы подумал, что ты с ним встречалась по своей воле.

– Что? – лист салата, который я наколола на вилку, падает с неё. Аппетит исчезает окончательно. – Но я же позвонила тебе!

– Заул? – отвлекаясь от кормёжки своих игрушек, дочь округляет глаза и рот. – Заул плиехал?

– Пойдём-ка, Мариаш, раз ты уже наелась. Нам пора готовиться ко сну, – тётя Нина быстро уводит сопротивляющуюся Марианну, а мы с Альбертом долго смотрим друг на друга. У него едва пар из ушей не идёт, и винить его в этом сложно.

– Да… – будто приходит в себя спустя минуту, проводит рукой по своим волосам. – Позвонила. Правильно сделала, девочка. А то если бы промолчала, я бы тебя не понял. Не беспокойся. Больше этот щенок не приблизится к тебе ближе, чем на километр, – встаёт из-за стола, идёт к барной стойке и там наливает себе хорошую порцию коньяка. – Я его, ушлёпка малолетнего, достану. Никакие кланы ему не помогут.

Я на эту тему говорить не хочу. И знать ничего не хочу. Омаев сам заварил эту кашу, вот пусть теперь и расхлёбывает. А у меня полно других забот. Остаётся только надеться, что его слова о том, как непросто убить Заура Омаева – не глупая попытка выпедриться.

– Я через пару дней к врачу собираюсь. Плановый осмотр. Сможешь выделить время для нас? Всего полчаса, – прошу тихо, с надеждой, что сегодняшний инцидент не повлиял на его уверенность в своём отцовстве. – Познакомишься с нашим малышом, – мягко улыбаюсь, поднимаясь со стула и подходя к нему сзади.

Альберт стоит у стойки, уперевшись в неё руками и смотрит на свой бокал с выпивкой. Вижу, как напряжены мышцы его спины, замечаю, заглядывая в его лицо сбоку, как ходят желваки.

– Смогу, конечно. Скажу завтра помощнику, чтобы немного планы подкорректировал. В следующий раз заранее предупреждай, пожалуйста.

– Как скажешь, – прижимаюсь к его плечу, но муж отстраняется.

– Иди спать. Я позже приду.