ГЛАВА 35

Заура не видела несколько дней, а Альберт практически не появлялся дома. Он больше не давил на меня и много времени проводил на работе. После посещения врача подозрения мужа тоже улеглись. И это меня расслабило. Я позволила себе немного отдохнуть и не думать ни о чём.

Почти получилось. Если бы только не сообщения от Омаева, каждый день напоминающие о том, что он всё ещё рядом и всё ещё не забыл обо мне. И нет, не оставил свою навязчивую идею забрать меня себе. Да, именно так он написал в сегодняшнем сообщении.

«Я скоро заберу тебя себе. Осталось совсем немного».

Я не отвечала ему и безжалостно тёрла каждое СМС. Для себя всё уже давно решила. Только сердцу – ему, подлому, ведь не докажешь, не остановишь его доводами разума. Я соображаю, только когда Заура нет рядом. Стоит Омаеву появиться на горизонте, как мной снова правит сердце. Ему плевать, что мы все можем погибнуть из-за этой проклятой одержимости. Плевать на то, что я хочу другого будущего для своих детей. Сердцу на всё плевать, когда рядом он.

– Куда едем? – взглянул на меня в зеркало водитель, и я улыбнулась.

– В фонд.

Он молча кивнул, завёл двигатель и взглянул на своего напарника, сидящего рядом на пассажирском сидении. Тот разблокировал экран телефона.

– Выезжаем, – коротко оповестил кого-то, на что я особого внимания не обратила. Наверное, это охране у ворот, чтобы те не тянули долго с открытием.

Машина покинула территорию особняка, а я, потеряв интерес к происходящему, уткнулась в экран мобильного, рассматривая вчерашние фотографии Марианны из аквапарка. Дочь на них такая радостная, светящаяся. И я, не удержавшись, всплакнула. Ещё совсем недавно я не знала, будет ли она жить. А теперь точно знаю, что будет. Долго и счастливо. Как я всегда хотела. Мечты сбываются. Сбылась и моя. Самая главная, самая заветная, самая желанная мечта любой матери.

И мне не жаль. Ничего не жаль. Не стыдно за всё, что пришлось пройти ради своего ребёнка.

Убрав телефон в сумочку, откинулась на спинку сидения и закрыла глаза. И, наверное, задремала, потому что когда очнулась, поняла, что едем мы не в ту сторону. Совсем не в ту.

Поначалу подумала, что ребята просто решили срезать и обойти пробки. Но когда городские постройки исчезли, я поняла, что мы движемся за город.

– Я сказала, что мне нужно в фонд, – чуть наклонилась к водителю, но ни он, ни его напарник даже не шелохнулись. – Эй? Вы что, оглохли? Куда мы едем?!

Почувствовать неладное – мало. Чтобы началась паника, мне нужно было представить, куда тащат нас эти двое. Сразу в голову пришла нехорошая догадка.

Неужели Альберт обо всём узнал? И меня теперь везут в какую-нибудь посадку. Ну или куда там увозят неверных жён, что их тела потом находят в куче гнилой листвы?

А может, это Кощей? Решил избавиться от меня? А потом скажет Альберту, что я сбежала. Нет… Глупость. Всё на самом деле не так. Я просто себя накручиваю.

– Ребят, вы хоть представляете, что сделает мой муж, если узнает, что вы решили меня похитить? Что? Вам деньги нужны? Выкуп? Или кто-то вас нанял? Ну? Не молчите!

Они переглянулись, а я подумала, что правильно сделала, не взяв с собой дочь.

– Не бойтесь. Ничего плохого с вами не случится. Мы привезём вас обратно, – спокойным тоном пояснил водитель.

– Откуда? Откуда привезёте? Куда мы едем?

– Скоро узнаете. Не волнуйтесь.

Я влипла в сидение, прижала сумочку к животу в каком-то защитном жесте.

Поездка длилась долго, а может, это мне так казалось. Я отчаянно пыталась запомнить дорогу, хотя слабо представляла, чем мне это поможет.

Несколько раз ещё пыталась заговорить с безопасниками, но те упрямо отмалчивались, словно воды в рот понабирали.

Машина плавно затормозила, и тут же кто-то снаружи открыл дверь. Я дернулась и быстро отползла к противоположной двери. А когда тот, кто открыл дверь, наклонился, то громко выругалась.

– Выходи.

Омаев. Ну, конечно же. Разве могло быть иначе? Уж не знаю, радоваться, что это не похитители, или же, наоборот, огорчаться, что не они. Там хоть было бы понятно, чего примерно ждать дальше.

– И что всё это значит? – вопрос задаю безопасникам, но те, естественно, молчат.

– Давай, Илана, – настойчиво повторяет Омаев. – Выходи.

Руку ему не даю, вылезаю из салона без помощи. Не потому что злюсь, нет. Просто знаю: почувствую под подушечками своих пальцев его кожу – и мозг мгновенно в кисель превратится.

Трясти начинает мгновенно. От страха, от возмущения, от обиды на этого идиота, рискующего не только собой, но и нами. Моими детьми. И я тоже… Та ещё дура. Психопатка. Была бы нормальная, бежала бы сейчас от него, как от огня открытого. А я, наоборот, как бабочка… Стою и смотрю в его глаза с замиранием сердца. Чего-то жду, как дура последняя.

А Омаев, сволочь, улыбается, мне на шею сзади руку кладет, пальцем позвоночник поглаживает. Даже сейчас, когда и так всё предельно ясно, показывает свой авторитет. Контролирует. Давит своим физическим превосходством.

– Прости, что так. Очень хотел увидеть тебя. Думаю, ты знаешь зачем.

– И зачем же? – вздыхаю, с тоской глядя на дорогу. – Потрахаться захотелось?

– Нет, сегодня просто поговорить, – невозмутимо отвечает Омаев. Например, о твой беременности, которую ты скрывала от меня.

Ну, конечно. Было бы странно, если бы он всё не разнюхал.

– Скрывала?– вздёргиваю подбородок, но поджилки трясутся. Не от страха, а от волнения. Я хотела, чтобы он узнал. Хотела, чтобы подумал, что ребёнок от Альберта. Чтобы ему было так же больно, как было мне. – Я не шутила, когда сказала, что вышла замуж. Зачем мне что-то скрывать от постороннего мужчины?

Он кривит рот в притворной улыбке, кивает.

– Да, я помню. Муж Банкир.

– Он самый.

Снова кивает, на губы мои взгляд опускает.

– Только муж Банкир никакого отношения к моему ребёнку не имеет.

Вонзила ногти в собственные ладони, крепко сжав кулаки, и медленно выдохнула. Нет, он не знает. Не может знать. Я об этом позаботилась. Значит, это всего лишь предположение.

– Ошибаешься, Заур. Это не твой ребёнок. Повторяю, я беременна от мужа, – а самой нутро рвет от этой лжи. Как бы мне хотелось рассказать ему. Увидеть его реакцию и понять, наконец, что этот сумасшедший ко мне чувствует на самом деле. Но следующий его монолог сбивает меня с ног наповал.

– Это мой ребёнок. Я узнал у твоего доктора, которому ты заплатила за фальсификацию срока. Не поверишь, но ствол действует как сыворотка правды. Даже платить не надо. И да, женщина, если бы ты залетела от своего банкиришки, я бы тебя уже убил. А теперь скажи мне, любимая, почему ты не сделала аборт? Зачем оставила ребёнка от того, к кому ничего не чувствуешь? – его прегадкая усмешка вызывает во мне сшибающую волну ярости. И я замахиваюсь, чтобы ударить его, но Омаев ловко перехватывает запястье. – А я скажу почему! Ты лжешь, как всякая алчная баба! – сильно сжимает руку, встряхивает и оскалом в лицо: – Потому что у него бабла больше! Поэтому ты решила украсть у меня ребёнка? Лишить меня права быть отцом? Думала, я позволю? – запястье едва не трещит от его жуткой хватки, а глаза Омаева мечут молнии. Но я, как законченная наркоманка, не могу думать ни о чем больше, кроме как о его запахе. Как же этот подонок пахнет. Как же я люблю привкус его кожи. Как хочу коснуться губами этой бьющейся на шее, выпуклой венки. И я рада, что он знает о ребёнке. Это кромешный ужас, но я рада! И будь что будет. Больше ничего не имеет значения. У меня резко опустились руки, и наступило какое-то отчаянное равнодушие.

Я так устала от собственных страхов, что они больше не имеют надо мной власти. Или я над ними… Вопрос философский и разъяснений на данный момент не требует. Зато требует их кое-что другое. Его реакция. Получается, он рад, что я беременна от него? Или я снова рисую себе воздушные замки, а на самом деле всё до тошноты просто и банально?

– Так зачем я здесь? Снова похищение? Жена опостылела, развлечься захотелось?

Он цыкнул, прошипел себе под нос какое-то ругательство на своём языке. Видать, ждал, что я за свой поступок оправдываться стану. Не тут-то было. Плевать мне на его мнение с высокой башни.

– А ты не хочешь сначала ответить на мои вопросы?

– А это что-то изменит? – я покосилась на машину, в которой остались охранники. Сволочи продажные. Что ж, не так жалко их будет. – Ты ведь сам уже всё решил, вынес свой вердикт. Не помню, чтобы моё мнение тебя когда-либо волновало. Захотел – украл, захотел – свалил. У тебя всегда всё так просто, Заур, что я даже завидую. Мне бы так. А насчёт твоих вопросов… Знаешь, ни один мужик не стоит моих детей. Мужик – это понятие приходящее-уходящее. А я и мои дети… Мы у себя одни. Твой член, может, и хорош, но не настолько, чтобы я на него детей своих, которых под сердцем выносила и ношу, на тебя, говно ты сраное, поменяла. Так что, да. Ты, несомненно, прав. Я алчная баба, которой захотелось много денег.

Он замахнулся, чтобы влепить мне пощёчину, но я глаза не закрыла. Не дёрнулась и не моргнула. Потому что не страшно больше. Нет больше сил бояться.

Омаев не ударил. Руку опустил, тяжело вздохнул, подняв лицо к небу.

– Я рад, что ты такая хорошая мать. Но не забывай, с кем говоришь, – лицо опустил, тёмными озёрами в душу заглядывает. Там мрак такой жуткий плещется, вот-вот сожрёт меня. А мне хочется туда смотреть. Заглянуть в него поглубже. Увидеть его мысли. Понять, зачем я ему. Почему этот человек не оставляет меня в покое, продолжая истязать.

Люди говорят, что любовь – это прекрасно. Это светлое, как солнце, чувство. Оно излечивает от тоски, заставляет сердца биться. Оно помогает преодолеть любые трудности.

Но наша любовь не такая. Она чёрная, как его глаза. Пожирающая на своём пути всех и вся. Она уничтожает, пытает, вскрывает вены. Страшная, безжалостная. Одержимость, не любовь.

– Не надо. Слышишь? Илана? Перестань, – я не сразу понимаю, что плачу, а лишь тогда, когда его горячие, сухие, чуть шершавые пальцы касаются моей щеки и стирают с неё влагу. – Не плачь. Я не хочу видеть твои слёзы. Я улыбку хочу твою. Я очень ждал. Каждый раз, чтобы увидеть тебя, мне приходится приложить немало сил. Подари мне за это улыбку, – яд из его тона исчез, и сейчас Заур похож на того безбашенного дурака, в которого я влюбилась. И снова предательское сердце начинает кровоточить. Оно уже готово всё ему простить. Готово снова под ноги Омаеву упасть, чтобы он снова растоптал… – Пойдём. Сегодня прохладно, ты можешь замёрзнуть, – берёт меня за плечи, уводит за собой.

Я оборачиваюсь к машине с немым вопросом, на что Омаев коротко отвечает:

– Они подождут. Позже уедешь.

Дом красивый, большой, но в нём нет уюта. Здесь явно никто не живёт. Нет вещей, привычных мелочей, вроде каких-то дурацких статуэток и прочего хлама. Всё новое, ни единой пылинки. Холодный дом. Без души. Как и всё, что меня обычно окружает. Кроме мужа, Марианки и тёти Нины. Вот у них души есть. Они меня любят. Каждый по-своему, но любят. А я их снова предаю. Здесь, в этом доме, стоя у двери и не решаясь сделать шаг вперёд.

– Зачем это всё? В чём смысл?

Омаев отпускает мою руку, останавливается рядом.

– Я обещал тебе дом. Вот он. Наш с тобой. Для тебя, для наших детей. Я хочу, чтобы ты… – резко замолкает, выдыхает сквозь сжатые зубы. Будто ломает себя, пытается что-то сказать. Что-то, что не должно было прозвучать никогда. Горло спазмом пережимает, будто чьей-то стальной рукой. Отрываю взгляд от красивой гостиной с деревянной широкой лестницей, ведущей на второй этаж, опускаю глаза вниз.

– Какой дом, Омаев? Зачем он мне теперь?

– Я же сказал зачем. Банкира не бойся. Я его устраню.

Взрываюсь. Мгновенно взрываюсь от очередной глупости. А я, дура, почти поверила, что он изменился. Нет. Конечно же, нет. Люди не меняются. (3303c)

– Иди ты нахрен, идиот! Понял? Катись туда, где был всё это время, когда я нуждалась в помощи! Катись к жёнушке своей, будете с ней здесь яйца высиживать да гнёздышко вить! Хватит с меня! Я уйти хочу! Выпусти! – порываюсь открыть дверь, но он преграждает путь, берёт меня за предплечья.

– Я душу за тебя продал, Илана. Мне теперь без тебя нельзя дальше. Потому что не будет тогда смысла во всём том, что я сделал и сделаю ещё. Я себя сломал. Ради тебя. Поэтому хватит напоминать мне, что я дерьмо. Просто научи любить. Помоги мне, – одна рука уже на моей талии, вторая живот поглаживает. И дрожит. Трясётся. А мне так тепло от его прикосновения, что хочется растянуть эту минуту навечно.

– Ненавижу тебя! – рычу ему в губы и целую. Жёсткие, обветренные. И пахнут им. А я… Я просто глупая бабочка, бездумно парящая над открытым пламенем.