ГЛАВА 36

Падаю на мягкую постель, проваливаюсь в мохнатом покрывале. Точно такое же было у нас на той съёмной квартире. Даже цвет тот же. Оно очень понравилось Марианне, и она долго отказывалась засыпать под другим. Точно такое же я не нашла. А он, получается, отыскал и купил. Мне смешно и страшно одновременно от того, что этот мужлан с бандитскими повадками ездил по городу и искал какое-то покрывало. В том, что он нашёл его сам, я почему-то не сомневаюсь. Ради Мариашки моей…

– Нравится? – нависнув надо мной, рассматривает лицо. Улыбается и пальцами в мои волосы зарывается.

– Нравится. Ей бы тоже понравилось.

– Обязательно понравится, – обещает он в своей манере уверенно.

А я вспоминаю данное им обещание у двери, и сердце сжимается от страха.

– Не трогай Альберта. Нельзя. Он ничего плохого нам не сделал. Он мою дочь вылечил.

Его улыбка мгновенно стирается, а лицо приобретает серый мрачный оттенок.

– Какая тебе разница, что с ним будет, если ты носишь в животе моего ребёнка и лежишь сейчас в постели со мной? Он взял тебя силой. Присвоил чужое. А теперь ты говоришь мне, чтобы я его не трогал? Ты понимаешь, что кто-то кого-то должен в любом случае убрать? Или он меня, или я его. Друзьями мы не останемся. И я тебя не отпущу. Ещё вопросы есть?

– Перестань, – касаюсь его щеки своей ладонью, жёсткие волоски бороды приятно покалывают кожу. – Не злись. И необязательно кого-то убивать. Мы же цивилизованные люди, разве нет? Мы можем встречаться, пока… Пока всё более-менее не прояснится. А потом, когда ты закончишь все свои дела, мы уедем. И всё. Этот дом красивый, но ведь мы можем жить в любом месте. Заур, я прошу тебя, подумай хорошо. Стоим ли мы твоей гордыни? Готов ли ты потерять всё, включая меня и своего ребёнка, ради какой-то призрачной мести Банкиру? Если да, то очень жаль. Жаль, что ты ничего так и не понял, – отстраняю его, встаю с кровати. На удивление, он быстро отпускает меня, а сам падает на спину, закинув руки под голову. – Я не вещь. Не трофей для победителя. Я живая женщина. Мать. Я хочу, чтобы мои дети росли в мире и любви. И никто не касался их окровавленными руками. Услышь меня хоть сейчас, а иначе нет смысла ни в чём. Хочешь меня и ребёнка – докажи, что ты способен решать проблемы с помощью мозгов, а не поножовщины, – поправляю на себе одежду, чтобы уйти, но Омаев очень быстро и бесшумно оказывается рядом, хватает меня за руку и тащит обратно.

– Я решу. Обещаю, я всё решу. А сейчас побудь со мной. Я соскучился. Позже придётся тебя отпустить, – жадно накрывает ртом ложбинку между грудей, проводит по ней языком. Пропускаю по телу дрожь, но всё ещё сопротивляюсь. Разум не полностью отключён, хотя мы к этому близко.

– Посмотри на меня, Заур, – беру его лицо в свои ладони, пропускаю волну тепла по телу. Я всё-таки люблю этого дурака. Не могу не любить, что бы он ни сделал. – Давай пока оставим всё, как есть. Ладно? Прошу. Не совершай ошибок, из-за которых пострадаем мы все.

Он задумчиво проводит пальцем по моим губам, прижимается носом к виску и вдыхает.

– Хорошо. Я тебя услышал. Да и нет у меня сейчас другого выхода. Со всех сторон зажали.

– Спасибо, – расстёгиваю пуговицы блузки на груди, а Омаев опускает туда жадный взгляд.

– Я ведь видел, что с тобой что-то не так. Ты другая стала. Твоё тело изменилось, – оттягивает чашку бюстгальтера, алчно лижет сосок. – Вкусная. Какая ж ты вкусная. Проклятье какое-то.

Я запрокидываю голову, тихий стон срывается с губ. Внутри ураган. Нет больше разума, нет совести, нет страха. Где-то на задворках сознания ещё бьётся слабая мысль, что я должна уйти сейчас. Но она такая далёкая, такая прозрачная. А когда руки Заура окончательно освобождают меня от одежды, эта мысль окончательно растворяется в дымке сладчайшего удовольствия.

Омаев сегодня нежен. Непривычно ласков, и мне нравится. Впрочем, мне с ним всегда нравится. По-всякому. Хоть где, хоть как.

Заур входит в меня плавно, с протяжным стоном и диким взглядом, направленным на мои губы. Сладко целует, чуть прикусывая язык, и толкается. А потом, приостановившись, вниз смотрит. Туда, где соединяются наши тела.

– Я не причиню ему вреда? – сквозь плотный туман удовольствия от того, что он во мне, доносится обеспокоенный голос.

– Всё хорошо, – сама тянусь за поцелуем. Соскучилась по вкусу его губ. Даже не по сексу. По его коже, по вкусу его пота, по запаху его тела. Нюхаю его, облизываю солоноватую кожу крепкой груди и дрожу от удовольствия, как оголодавшая самка.

– Точно? – снова отстраняется, чем вызывает во мне волну негодования.

– Да трахни меня уже! – рычу на него, вцепившись в отросшие волнистые волосы, и тяну к себе.

И нас срывает. Как плотину по весне. Захлёстывает волной желания и страсти так сильно, что слепнем и глохнем. Не существует больше ничего и никого в этот момент. Только мы на самом краю Вселенной. Один шаг – и обрыв. А потом долгое падение в эту бездну без шанса вернуться назад.

Заур нежен. Настойчиво нежен, но я вижу, как тяжело ему сдерживаться. Я и сама хочу большего. Грубее, глубже, сильнее… Но он не позволяет. Вжав меня в матрас, размеренно трахает плавными толчками и вылизывает моё обнажённое тело, как зверь.

– Не могу. Ни с кем не могу. Тебя одну хочу. За что мне это наказание, а? – в глаза всматривается, как безумный, ищет там ответ. А у меня нет ответов. Кто бы мне их дал. Кто бы мне сказал, что делать дальше и как избавиться от этого наваждения. Как жить с другим, зная, каково это – любить.

– Люблю. Очень тебя люблю. И ненавижу. Так сильно, что иногда не понимаю, чего во мне больше, – губами собираю капельки его пота, пока он влажными выпадами внутри лона доводит меня до экстаза. И кончаю так же ярко, громко, едва не ломая себе позвоночник от напряжения.

Всё перед взором мозаикой распадается, на осколки мелкие, на острые кусочки стекла. И только его вижу. Глаза эти чёрные, шальные, зрачки расширенные и как рот его широко распахивается, когда он заполняет меня спермой. Она течёт по бёдрам, по ягодицам, а Омаев всё не останавливается. Лишь когда немного спадает напряжение, падает на спину рядом и сгребает меня в своей излюбленной привычке, чтобы прижать к себе. Я смотрю на большой, ещё не опавший член с крупной багровой головкой и внушительной мошонкой, весь мокрый, в сперме и смазке. Как подрагивает от нетерпения и требует продолжения. И знаю, что оно будет. У Омаева всегда так. Я не помню, когда высыпалась с ним.

– Я скучал, – произносит тихо мне в макушку. Да, у нас был секс на парковке, но это не то… Нам не хватало этих объятий, этого воссоединения… И мне даже больше, чем ему.

Теперь уже точно знаю: не смогу. Не смогу отказаться от него. Прощу всё. Уже простила. И то, что оставил меня тогда, и то, что женился. Верю, что любит. Верю, что с ней у него ничего не было. И так безумно хочу верить, что у нас всё будет… Когда-нибудь.

Сильные, жилистые, смуглые руки на моей белой коже, как кофе с молоком. Мне снилось это. Снилось, пока обнимал другой. Сейчас, глядя на то, как крупная ладонь скользит по моему животу, я не только видела Омаева рядом, но и чувствовала. Значит, не пригрезилось. Он рядом. Настоящий. Сидит на кровати полулёжа и трогает меня.

Оба голые, пахнущие сексом и всё ещё голодные. Дорвавшиеся друг до друга, ошалевшие от похоти и желания, не можем никак разбежаться в разные стороны. Нас, как магнитом, притягивает.

– Что теперь, Заур?

Вопрос, конечно, не риторический. Мне нужно знать, какие у него планы и что будет с нами дальше. Жаль, Омаеву ответить на него так же трудно, как и мне.

– Скоро сходка. Клан потребует от нового вожака отчёт за полгода. И мне придётся сделать выбор. Встать на сторону Саида Хаджиева или на сторону его врага. Это моё решение станет спусковым крючком.

– А потом? Что будет потом? С нами?

– Всё будет зависеть от того, насколько правильный выбор я сделаю. Поэтому я не смогу тебя забрать сейчас. Мне нужно быть уверенным, что выживу.

Я резко сажусь на кровати, в лицо его всматриваюсь. Настолько всё серьёзно?

– Эти люди. Клан этот ваш… Они очень опасные? Ты же с ними. Разве они смогут тебя убить?

– Да. Один неверный шаг – и я без головы.

Страшно. Как же страшно, мама.

– И если с тобой… Если с тобой что-то… – я не могу даже выговорить это, куда мне представить. Да я не выдержу, не перенесу, если с ним что-то случится. Я же с ума сойду.

– Тогда о тебе некому будет позаботиться. Тогда ты и мои дети останетесь без защиты. И если это всё же произойдёт, и мне вскроют глотку в какой-нибудь подворотне, ты должна будешь жить дальше. Ради Марианны и того, который родится, – Омаев сжимает челюсти так сильно, что я слышу их хруст. То, что собирается сказать, ему невыносимо даже в качестве предположения. Но всё-таки произносит: – Я позволяю тебе остаться с Банкиром, если меня не станет. Выжить любой ценой. Понимаешь меня?

Мне кажется, или я вижу в его глазах слёзы? А, нет. Это мои. Они застилают взор и душат горло так сильно, что из него вместо слов лишь хрип доносится.

– Я… Я не смогу. Второй раз не выдержу. И тогда я знала, что ты жив. А если… Если тебя… Пожалуйста, давай сбежим. Сейчас! Ты позвонишь своим людям, чтобы те забрали Марианну и тётю Нину, и уедем. Все вместе! Сегодня же, Заур! Сбежим, и будь что будет! Ну что ты смотришь так? Для тебя это всё игры, да? А о нас ты подумал, Заур? Обо мне, Марианне, о нашем малыше? Если ты нас любишь…

Он не даёт мне продолжить. Прикладывает к моим губам большой палец, оглаживает щеку, вытирая слёзы.

– Я был уличным бродягой. Жрал с помойки и пил едва ли не из луж. Однажды пришлось драться с каким-то бомжем за кусок черствого хлеба. Он ранил меня осколком стекла. Не помню, сколько лет мне было тогда. Но до сих пор помню, как было больно. Я лежал на сырой траве и смотрел на звёзды. Их было так много. Думал, это последнее, что я вижу, – плечи опускаются, а в груди так больно становится, что не вздохнуть. Он никогда не рассказывал мне о своём прошлом. Может, мелочи какие-то, но без таких вот откровений. – Потом закрыл глаза, а очнулся уже в больнице. Мне помочь хотели. Вылечили, отправили в приют. Но я диким был. Не умел контактировать с людьми. И учиться этому не хотел. Вернулся на улицу, где меня ждала погибель. Рано или поздно я бы там подох. Если бы однажды не встретил Саида. Он привёл меня в свой дом и стал мне братом. А его отец и моим отцом стал. Его семья – моя семья. Они воспитали меня, вырастили. Они сделали меня тем, кем я есть сейчас. Но я готов предать даже их, лишь бы быть с тобой и растить наших детей. Этого для тебя мало? Этого недостаточно? По-твоему, я вас не люблю? – Не выдерживаю его взгляда, опускаю глаза вниз. – Да, мы рискуем. Сильно рискуем. Но это лучше, чем струсить, спрятаться от сложностей и всю жизнь жалеть о том, что так и не попробовали освободиться. Либо всё. Либо ничего. Либо мы вместе до конца, либо не стоило и начинать. Я не хочу прятаться всю жизнь. Не хочу, уходя из дома, каждый раз бояться, что мою семью убьют. Или я покончу с врагами, или они со мной. А теперь вставай, Илана. Тебе пора к дочери, – последняя фраза звучит так, словно он раскалённого угля наглотался. – Мне тяжело отпускать тебя к другому. Никто не знает, что я чувствую сейчас. Но это наши испытания, и мы обязаны их пройти.