ГЛАВА 39

– Она там точно в безопасности будет? – поглаживаю обнажённую, крепкую грудь Заура, вдыхаю пряный запах его тела. – Твои эти люди, они не подведут?

– Всё хорошо будет. За Марианной и тётей Ниной всё время наблюдают. Если что-то случится, им помогут скрыться.

– Хорошо, – я не думаю, что Банкир станет мстить моему ребёнку. Но всё же стоит предусмотреть все варианты. И не стоит забывать о Кощее. Этой мерзкой, плешивой собаке, которая с удовольствием запытает и меня, и детей моих, лишь бы побольнее сделать да перед хозяином выслужиться. – А по поводу клана, это правда? Они больше не держат тебя?

– Они – нет. Саид об этом позаботится. А вот с Ахмедом будут проблемы.

– Ахмед – это тесть твой? – спрашиваю недовольно.

– Он самый.

– Так может, и не стоит тогда разводиться? Будешь по правилам своим жить, без риска потерять расположение тестя, – тут я, конечно, зря зарываюсь. Ясно же, что если любил бы Заур свою навязанную жёнушку, то не лежал бы сейчас в постели со мной. Но ревность – она не только у Заура всеми красками играет.

– Илан, не говори глупостей. Я женился на ней только для того, чтобы скрыть от старейшин, что ты жива.

– А этот… Тот, который помог тебе вернуться?

– Джамал? С ним тоже всё неясно. Он, конечно, клан не ослушается, уедет. Но нагадить может от души. Хотя, думаю, не успеет.

– Так, значит, побежим?

– Побежим, – вздохнул, осматривая просторную спальню. – Жаль. Не хотел я скрываться и прятаться опять. Хотел здесь окопаться. Детей родить. Дело своё открыть.

– Так мы можем и в другом месте. В другой стране, в другом городе, на другом языке – это же всё неважно, Заур! Мы вместе будем. Остальное – такая чепуха.

Он на меня посмотрел глазами своими чернющими, ладонью щеку огладил.

– Да, это главное. Но до этого нам нужно аккуратно выехать. Так, чтобы даже Банкир ничего не понял. Никто. Завтра якобы в фонд поедешь, по дороге ребята свернут в сторону аэропорта. Я буду ждать тебя там уже с нашими новыми документами. Дочку вывезут раньше. Даже если с нами что-то случится, она в безопасности будет.

Молчим. Смотрим друг другу в глаза. Он ободряюще улыбается мне своей сумасшедшей, по-мальчишески задорной улыбкой, а у меня сердце так жутко ноет, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Страшно. Тревожно. Плакать хочется от невозможности всё изменить. Всё, что было раньше. Все наши ошибки и проступки. Но тогда не факт, что мы встретились бы. А на меньшее я уже не согласна.

– Мне уезжать нужно. Сегодня выборы, и Альберт должен заехать за мной… Праздновать. – Омаев губы плотно сжимает, к окну отворачивается. Больно ему каждый раз отпускать меня. – Эй, посмотри мне в глаза. Ну? – беру его лицо в свои ладони, с силой к себе поворачиваю. – Уже завтра мы убежим. И будем вместе всегда. Всего одну ночь потерпи, ладно? Мы ведь дольше ждали.

Слышу, как рвутся нити его терпения. Понимаю, как тяжело. Но всё же Заур находит в себе силы разжать объятия и отпустить меня. Мне до слёз, до крика не хочется уходить. Кажется, будто выйду сейчас за дверь нашего чудного домика, и всё… Не увижу его больше никогда. Но я встаю. Через силу, через боль. Сердце с ним оставляю и поднимаюсь, чтобы одеться.

Но Омаев ловит меня за руку, привстав, заглядывает в глаза.

– Не трахайся с ним. Моя только, помнишь?

– Помню. Не забыла, – целую его в губы, мягкие такие, чуть обветренные. Глаза от удовольствия закрываю. – Люблю тебя, Омаев.

Пока я одеваюсь и привожу в порядок волосы, сбившиеся в какое-то немыслимое гнездо, Заур с похабной ухмылочкой рассматривает мои ноги, а когда беру в руки сумочку, то, как одичалый, хватает меня за талию и вжимает в свой пах. Там, словно камень в штанах, твёрдо так, горячо. По телу дрожь проходит, и мгновенно намокают трусы.

– Когда уедем, замучаю тебя. День и ночь, круглые сутки буду драть, – от его бархатного, вкрадчивого голоса вкупе с содержанием слов, я теряю равновесие и едва не падаю. В прямом смысле слова колени подгибаются. Как же у него так получается с ума сводить?

– Прекращай. А то я до машины не дойду. И так перед твоими парнями стыдно, – да, блин, я теперь почти скромница.

– Я им глаза вырву, чтобы не смотрели на тебя, – влажный поцелуй за ушком, и я уже забыла, куда собиралась. Если честно, домой вообще не хочется. Совершенно. Теперь, когда Марианки там нет, мне ещё тяжелее входить в чужой дом. Но если не вернусь, нас начнут искать раньше времени, а документы для выезда будут готовы только утром.

– Не надо никому ничего вырывать. Вот завтра уедем, и смотри на меня, сколько хочешь. А сейчас пусти. Пойду, – руки его с живота своего убрать пытаюсь, но они будто прикипели. Под блузку нырнули, кожу и без того пылающую поглаживают.

– Ну, да. Муж там заждался уже.

– Омаев, прекращай. Ты же знаешь…

– Знаю. А то убил бы, – отпускает, но без особой радости. – Иди.

Пока к двери идём, целуемся, как ошалелые. Он на губах отметины своими зубами оставляет, прикусывает и тут же зализывает ранки. Дверь распахивает, а я снова обнимаю и стону от слабости, которую во мне вызывают его прикосновения.

Отрываюсь от него с сожалением и каким-то ноющим чувством утраты. Страшной, невосполнимой… Она так резко под кожу пробирается, что я столбенею. А потом голову поворачиваю и немею…

Умоляю, нет. Пусть всё окажется сном. Пусть не случится сейчас того, что разорвёт мне сердце на мелкие клочки. Пусть Банкир с перекошенным от слепой ярости лицом и его прихвостень, вжимающий в грудь Омаева дуло пистолета, окажутся просто страшным видением.

Но я моргаю, раню ладони своими ногтями, и ничего не происходит. Марево не развеивается, а становится всё реальнее.