Глава 17. О кисточках

Потребовалось еще два дня, чтобы мне стало лучше. Говорила я мало и по существу, на что гений притворно вздыхал с надеждой:

– Вот бы так всегда.

Когда я спросила, где мой телефон, Маккамон сказал, что выключил его, так как кусок пластика постоянно издавал какие-то звуки.

– Ты прямо пещерный человек, – сказала я. – Не перестаю удивляться этому.

За это время не отвеченных сообщений набралось выше крыши – Элеонора засыпала меня правками по черновику и требовала снабдить ее фотками, чтобы статья была более реалистичной и читатели увидели, в каких условиях гений рисует и у какого мольберта трахает женщин. Бабуля требовала срочно с ней связаться, а сообщения в обеих поздравительных чатах перевалили за тысячу.

Все эти дни Маккамон оставался рядом. Он приходил вместе с Томасом, когда тот приносил еду, остался рядом и читал в кресле возле кровати, но в его взгляде читалось все, что он думал о моей неуемной любви к мороженому.

Сейчас Маккамон с блокнотом на коленях делал наброски карандашом, пока я читала замечания Элеоноры, расстянувшиеся на несколько страниц. Чья это статья по итогу будет? Моя или опять ее?

Я отложила телефон и со вздохом сказала:

– Должна тебе кое в чем признаться.

Пункт «Не отвлекать мастера» провален с треском.

Во взгляде Маккамона едва уловимо промелькнуло раздражение. Но мы все же были не в мастерской, а в моей спальне. А сам Маккамон, кажется, специально тренировал нервы, пребывая рядом со мной. Почти как мышцы в тренажерном зале. С каждым днем увеличивал нагрузку. Теперь вот решил делать наброски рядом, хотя до этого я вообще не видела его за работой.

Он ни о чем не спросил, только остановил на мне свой взгляд и взмахнул карандашом в руке, мол, продолжай.

Ему следовало быть дрессировщиком. Даже без хлыста, тигры бы стелились полосатыми ковриками у его ног.

– Редактор требует от меня статью.

Молчание.

– О тебе.

– То есть работу ты не потеряла, как сказала в первый вечер?

– Считай, что потеряла. Без этой статьи места мне не видать.

Маккамон отложил блокнот с карандашом на новый стол. И от меня не укрылось, с какой любовью он снова оглядел новоприобретенную мебель.

Это был массивный отреставрированный дубовый стол времен первых американских колонистов. «Не какая-нибудь «Икея», чтобы ломаться от любого чиха», – заметил Маккамон. На что я ответила, что ну теперь-то можем чихать, сколько угодно, и была награждена тяжелым долгим взглядом.

Маккамон вытянул перед собой длинные ноги в мягких штанах. Не крашенный натуральный хлопок. Сверху была такая же рубаха с привычно закатанными до локтей рукавами. Тоска, а не одежда.

– Тебе нравится твоя работа? – спросил он.

– К чему этот вопрос? – не поняла я, отвлекшись от созерцания вздувшихся на его руках вен. Сегодня утром был один из тех дней, когда он тренировался.

– Просто это довольно странная работа. Как и требования твоей начальницы.

– Ну… не все бывают одарены талантами с рождения.

– Разве? – спросил он с прищуром. – Мне кажется, в тебе есть свои таланты, но ты почему-то ими не пользуешься.

– Тебе кажется.

Прозвучало довольно грубо.

Маккамон сразу уловил перемену в моем настроении.

– Вот как, любительница покопаться в чужих душах? Тебе можно, а мне нельзя? Спрошу прямо – ты отлично сочетаешь цвета, почему бы тебе не попробовать что-то в этом направлении?

Я сидела на кровати, кусая губы. На него не глядела.

– Нет.

– Нет и все? Похоже, дело серьезней, чем я думал.

– Давай не будем, – ответила я тихо.

– Ладно, – он снова потянулся к блокноту. – Тогда пиши статью.

– А как же Эйзенхауэр со своим соглашением о неразглашении? Он меня опять под суд отдаст за клевету?

– Денни, – сказал Маккамон, не поднимая взгляда от блокнота, – а ты подписывала такое соглашение?

Меня будто об стену приложили лбом.

– Черт возьми! Он ведь дал мне только контракт, почему?!

– Кажется, ты плохо слушала меня. Эйзенхауэру нужна реклама для повышения продаж и интереса к выставке и турне по Штатам, твоей начальнице – скандальная статья. А мне такая муза, которая не давала бы расслабиться. Все в выигрыше, Денни. Так что пиши статью.

– Не хочу, – выдавила я.

– Почему не хочешь, если тебе нравится работа?

– Потому что получается, что и для твоего Эйзенхауэра, и для Элеоноры я должна написать махровую ложь, которая сойдет за сенсацию. А я не могу лгать также хорошо, как Клио. И не хочу…

– Потому что не хочешь подписывать своим именем ложь? Или потому что все твои родственники узнают, что тебя трахали… как там было у Клио? Кисточками?

– А ты все-таки читал то интервью, – заметила я.

Маккамон снова пожал плечами, мол, да так, глянул одним глазком. Карандаш в его руке бесшумно танцевал на бумаге.

Я не хочу подписывать ложь своим именем, вот почему. Хватило и одного раза, чтобы понять. Но молчание я прервала другим вопросом:

– А про кисти она тоже соврала? Или ты все-таки трахал кого-нибудь… кисточками?

Вот теперь он все-таки оторвался от рисования и посмотрел на меня.

– Мои кисти вообще-то денег стоят. Больших.

Снова помолчали.

– Послушай, Роберт, разреши мне войти в мастерскую. Пока твое имя на слуху из-за прошлых скандалов, если я сделаю репортаж из мастерской, то и этого будет достаточно. Без лжи о сексе и многочасового траха кисточками. Просто достоверный репортаж из твоей «той самой» мастерской.

– Почему ты так держишься за работу, которая тебе не нравится?

– Роберт, не надо. Не переводи тему. Репортаж из мастерской это для всех выход. Пожалуйста. В твоей мастерской я буду молчать, как рыба, обещаю!

– Ты помнишь форму одежды?

«Обнаженной или не перекрывать доступ к гениталиям», йобушки-воробушки!

– Ты же не заставишь меня делать это при тебе… – я сглотнула. – Мы ведь обсуждали. Вот на этом самом столе.

– Этот бы наше обсуждение выдержал, – заметил Маккамон. – И нет, я не шучу. Моя мастерская – мои правила. Я не провожу экскурсии для журналистов. Если ты войдешь туда, как журналист, то меня будут допекать такими просьбами до конца дней моих. Нет. В мастерскую всегда входят двое – мастер и его муза.

– «Их всегда двое, мастер и его ученик», Роберт. Стыдно перевирать классику. И ты все-таки смотрел фильмы, раз знаешь фразы из «Звездных войн» наизусть.

– Когда-то смотрел. И теперь ты меняешь тему.

– Я живу здесь. Я… ну… ломаю мебель с тобой. Ты пишешь картины о моих оргазмах. – Матерь Божья! Когда я перестану удивляться этому факту. – Я и так твоя муза, разве нет? Почему мне нельзя войти в твою мастерскую.

– Ты знаешь, почему.

– Но я не хочу… делать это там сама! Никогда, слышишь?

– Я мог бы подобрать для тебя особенную кисточку.

Да он издевается?!

У меня даже давление скакнуло от таких предложений.

– Так они же дорогие?

– Окупятся, – спокойно ответил он. – Картины у меня тоже недешевые…

Я поерзала на кровати. Остро ощутила, что на мне была только шелковая пижама в крупный горох – а состояла она из топа и шортиков. Хотя моих голых ног Роберт не видел, я укрывалась до талии одеялом. Сейчас и вовсе хотелось спрятаться под одеялом с головой.

А еще не могла понять, он сейчас флиртовал со мной или мне это только кажется?

– Что ж… – протянула я, а он весь напрягся. – Значит, буду писать статью.

Маккамон поднялся, чтобы сменить карандаш.

Тот, что был в его руках, после моего ответа он переломил пополам.

⁂

– Что это? – спросила я за завтраком на следующий день, указав на ворох одинаковых конвертов, которые Томас лихо смахнул в мусорную корзину, стоило Маккамону качнуть головой. – И почему вы их выбрасываете?

Неужели у гениев тоже есть навязчивые поклонницы? Или музы?

Маккамон явно не привык давать отчеты о своих действиях, кому-либо еще, а Томас никаких вопросов, я так понимаю, годами не задавал.

– Не отстанешь? – только и вздохнул гений.

– Нет, – твердо ответила я.

– Это театральный режиссер не теряет надежды, что я помогу ему с декорациями.

А режиссеру явно не занимать упорства!

– Но ты ведь эм… своеобразно рисуешь?

Мягко говоря.

– Это современная постановка, там много секса, обнаженных актеров, – ответил Роберт, – поэтому ему вполне подошла бы моя абстракция.

– Он просит тебя помочь бесплатно?

– Нет, он даже заплатит. Любую цену, как говорит.

Ага, картины стоит миллионы, а сколько работа над декорациями?

– А что потом будет с этими декорациями?

– Сказал, что выставит на аукцион, а средства отдаст на благотворительность.

Определенно, этот человек нравится мне все больше!

– И почему ты не хочешь помочь ему?

– Нет, Денни, даже не начинай.

– Но почему, Роберт? Это, как ни крути, благое дело! Человек вон даже не отчаялся, пишет тебе и пишет. А ты вместо того, чтобы помочь и ему, а потом и нуждающимся, выбрасываешь его письма. Скажи ему, Томас!

Томас снисходительно улыбнулся, но промолчал.

Маккамон оттолкнул от себя вилку и, сложив руки на груди, выпрямился.

– То есть ты тоже считаешь, что нужно согласиться? – спросил он Томаса.

– Насколько я знаю, – тихо ответил Томас, – мать Андрэ Когана умерла от рака и с тех пор он поддерживает многие фонды такого плана. Хотя его постановки то и дело запрещают, потому что они… ну, своеобразные, его это не останавливает.

– Один гений-извращенец нашел другого.

– Ну спасибо, – сказал Маккамон, глядя на меня.

– Я сказала это вслух? О, прости!

Томас отвернулся к плите, и я видела, что его плечи тихо подрагивали от беззвучного смеха.

Роберт «Грозовая туча» Маккамон все еще сидел хмурым.

– Я подумаю, – наконец, сказал он.

Не отказался – уже хорошо.

Я потянулась за вторым пончиком. Их доставили сегодня утром, целую коробку к кофе на завтрак.

После болезни Маккамон временно, как он подчеркнул трижды, решил сделать послабление. В этой обители Здорового Образа Жизни поедание жирных пончиков с шоколадной глазурью ощущалось прямо-таки святотатством. Из-за этого они казались еще вкуснее.

Маккамон бросил взгляд на оставшиеся в коробке пончики. А я благосклонно сказала:

– Если хочешь, бери. Всё равно не съем. Чем сегодня займемся?

– Я буду работать.

– Но сегодня же воскресенье!

– Такой же день, как и остальные, – пожал плечами гений. – А тебе не нужно? Ты разве закончила статью?

– Почти.

– Значит, как раз допишешь.

Я наклонилась ближе к нему.

– Один умный мужчина сказал, что на седьмой день недели нужно отдыхать. Ты ведь не будешь с ним спорить?

– Не факт, что он был мужчиной, – только и ответил Маккамон.

– Сжалься! Я провела почти три дня в постели и не хочу сидеть взаперти. И хочу, чтобы ты составил мне компанию.

Маккамон не был бы самим собой, если бы не переходил сразу к главному.

– И куда ты хочешь пойти?

О, я долго думала над этим.

– От этого зависит твое согласие или ты пойдешь со мной, куда угодно? – а я обожала ходить вокруг да около, отчего самообладание Маккамона буквально трещало по швам.

– Куда? – только и повторил он.

– В лакокрасочный магазин.

Маккамон поперхнулся кофе.

– Ты серьезно? Зачем?

– Ну, ты разрешил мне обставить спальную, как душе угодно. Так вот прежде всего, я решила избавиться…

– Дай угадаю, – прервал он меня поднятой ладонью. – От бежевого цвета стен?

– Точно, – просияла я.

– И какого цвета они будут?

– А ты пойдешь со мной?

– С одним условием.

– Я в тебе не сомневалась. Что за условие?

– Ты не будешь спорить со мной.

А вот это уже удар ниже пояса.

– Что, Денни? – хмыкнул он, глядя на мое выражение лица. – Невыполнимое условие?

– Что бы, Роберт. Очень даже выполнимое.

Просто придется поломать голову над тем, как сделать так, чтобы это условие ему же вышло боком?…

На самом деле я схитрила. И вместо магазина со всякими отделочными материалами назвала таксисту другой адрес. Благо, Маккамон не знал ни тот, ни другой магазин. Такси доставило нас в магазин «Все для дома», поскольку красками я ограничиваться не собиралась.

Но для начала, как примерная девочка, я привела Маккамона, конечно, в отдел с маляркой. Кисти, растворители, банки и валики повсюду, насколько хватает глаз.

– Чувствуешь, себя как дома?

Оглядывая стеллажи с баллончиками, ведрами, баночками всевозможных цветов, Маккамон равнодушно пожал плечами:

– Не понимаю, зачем столько? Мне хватает одного цвета.

– Я видела твои ранние работы, там был цвет, но в какой-то момент ты целиком перешел на черный. Почему именно он?

– Грубый прямолинейный цвет. Мазки черной кисти по бумаге требуют собранности, взвешенности, иначе все превратится в сплошное пятно. Для всего остального есть воображение зрителя. Они не должны воспринимать мои картины буквально. Например, вот ваза, – он снял одну с полки и поставил на огромный обеденный стол, мимо которого мы проходили мимо. – Я не повторю ее форму на бумаге, я передам эмоции, которые во мне вызывает эта ваза. Но при взгляде на нее, ты увидишь собственные эмоции, которые основаны на твоем опыте общения с вазами.

– И при взгляде на твои картины люди думают о собственном сексуальном опыте.

– Вроде того, – кивнул Маккамон. – Картина или входит в резонанс с твоими эмоциями, или нет. Если нет, то либо зритель на другой волне, либо художник бездарность.

Я взяла каталог с образцами краски и задумалась.

– Но для меня секс… это фейерверк разноцветных эмоций, как салют в небе.

– Для тебя и вдохновение – это радуга, Денни. Люди разные. Их отношения с цветами разные. Кто-то боится экспериментировать, кто-то любит моноцвет.

– А еще использование темных оттенок это признак депрессии, – сказала я. – Как долго ты рисуешь монохромные картины?

Он устремил взгляд вдаль, как будто видел в глубине магазина между стеллажами собственное прошлое.

– Двенадцать лет.

Я остановилась как вкопанная.

– Ни черта себе совпадение!

– Что такое?

– Я примерно тогда же и возненавидела этот цвет.

– Может, все-таки расскажешь, что с тобой произошло?

– Ничего хорошего. И сейчас мы не будем об этом.

Маккамон успел поймать меня за руку прежде, чем я повернула за стеллаж с краской.

– Ты обещала не спорить со мной.

– Я и не спорю. Просто ухожу от ответа.

– Почему?

Я посмотрела в пол. На его пальцы вокруг моего запястья.

– Забудь, Роберт. Просто… Это забавное совпадение, правда? Ты фанат черного, а я его ненавижу.

Маккамон не ответил. Но и настаивать перестал.

Слава богу.