ГЛАВА 25. Нарине

Я сидела на кровати и разглядывала царапины на руках, коленях, на шее и щеках. Проводила кончиками пальцев по ним, думая о том, сколько таких царапин под кожей, где их не видно. И даже не царапин — ран глубоких, со рваными краями. И каждая из них нанесена его безжалостной рукой. И все же какая пошлая ложь, что время лечит… что оно — лучший доктор, которого только можно представить. Топорная и наглая ложь. С течением времени меняются не наши внутренние раны, с течением времени меняемся мы сами, наша шкала ценностей, и они перестают причинять ту боль, которую приносили поначалу. Если только ты не решаешься вскрыть их и запустить пальцы в самую сердцевину, в самое средоточие твоей боли.

И сейчас я делала именно это. Закрывала глаза и быстрыми движениями пальцев ковырялась в собственной душе, кусая запястье, чтобы уравновесить боль внутреннюю с внешней. Зачем? Чтобы не думать над его словами, которые бросил мне перед уходом. Хотя все же нет… не над словами — над его реакцией. Искренней. Она показалась мне настолько искренней, что захотелось в тот же момент прижаться к нему, почувствовать ту дрожь, которая колотила его. Он мог лгать мне словами, взглядом, но эта дрожь… она выдавала его с головой, и даже если бы хотел действительно солгать, не смог бы.

И я все глубже проникаю пальцами-воспоминаниями в свои раны, корчась на постели и вспоминая похороны Артура, смерть отца… Вспоминая проклятия родственников и дни в больнице, проведенные по ту сторону стекла от сына.

Ведь это все из-за него… Все из-за него. Я же знаю это. Вот только почему перед моими глазами его, пылающие той же болью, которая в моей груди вместо сердца пульсирует. Пять лет… Я существую с ней пять лет, и никакая трансплантация не вернет мне то мое сердце, которое он забрал. Я ведь пыталась вырвать эту боль, выкорчевать ее из себя… и тщетно. Каждый раз вспыхивает новыми очагами, разрастаясь с бешеной скоростью.

"…Думал ты уедешь со мной. Думал ты не такая, как он и как отец твой".

А я такая, какой меня сделал ты… Меня, себя… я сделала из тебя чудовище, а ты из меня живой труп без сердца и со смесью из разочарования и чувства вины в венах вместо крови. Мы не квиты и никогда не станем с тобой квитами. Нельзя вести счет в нашем противостоянии жизнями тех, кого мы так любили. Мы с тобой оба потеряли в нем гораздо больше, чем обрели, и самое важное — нам больше не вернуться к точке отсчета. Только продолжать свой путь вперед. Поодиночке.

"Ребенок чужой? Что ты от меня прячешь? Чего боишься, мать твою? По хер. Молчи. Я сам узнаю".

И он узнает. А я… я ничего не могу сделать, только лежать на его постели в его доме и ждать… ждать, словно приговора суда, его следующего шага. И чем дольше я один на один с этим ожиданием, тем страшнее представить, каким он будет. Если узнает, что Артур его сын… Боже, как я хотела выплюнуть правду ему в лицо и наблюдать, изменится ли взгляд, исчезнет ли из него хотя бы толика той ненависти, с которой он смотрел на меня. Вонзить эту правду ему в сердце так же, как минутой ранее он вонзил свою в мое.

Вот только я понятия не имела, как поступит этот Артем Капралов… Какое решение он примет. И если он все же мог допустить мысль, что этот ребенок чужой… то пусть лучше считает его таковым. Потому что, да, чужой. Мой только. Чужой ему, как и я сама.

И я пыталась не думать о том, что мог узнать Артем, где он мог быть конкретно в эту минуту. А еще я до жуткой дрожи боялась думать о том, где находится сам Артур и в каком состоянии. Не позволяла размышлять себе об этом, чтобы не сойти с ума, не обезуметь от тех мыслей, что бесцеремонно врывались в голову, лишая сна. Пыталась и не могла. Все же это правда, что ожидание смерти хуже самой смерти. Моя смерть была не на острие ножа и даже не на расстоянии полета пули, она была заключена за тысячи километров от меня, там, где билось маленькое сердечко.

И я эту свою смерть за последние несколько дней рисовала в своем воображении так много раз и настолько подробно, что, когда в очередной раз повернулся ключ в замке и в комнату зашел новый охранник, я уже не боялась ничего… я желала, чтобы Артем узнал всю правду. После всего я продолжала верить, что не он смог бы причинить боль собственному ребенку. Каким бы диким зверем он ни становился… но ведь и зверь не нанесет вреда своему потомству, скорее, порвет за него любого врага.

— Это вам, — парень подошел ко мне, держа в руках прозрачный файл с какими-то бумагами.

Молча забрала его и подошла к кровати, чувствуя, как возвращается страх, накатывает волнами где-то глубоко внутри, скручивая внутренности в тугой узел. Не глядя на мнущегося у открытой двери мужчину, непослушными пальцами достаю из файла сначала свой паспорт, потом авиабилет. Проглотила застрявшие в горле слезы, боясь открыть сложенный надвое обычный тетрадный лист в клетку. Отложила его в сторону и задохнулась, увидев свой телефон. Где-то краем сознания уловила, как осторожно закрылась дверь, но мне казалось, это в какой-то другой реальности. Моя реальность разворачивалась здесь и сейчас: на этой постели. Медленно развернула его записку и не сразу поняла, почему не могу прочитать слова. Почему они кажутся нечеткими и размытыми. Так бывает, когда ваше сознание видит и понимает раньше вас, опережает на доли секунды, но эта проклятая разница во времени… она разрубает ваш мир за те же самые доли секунды напополам.

"Ты свободна. Уезжай к сыну".

Пять слов, от которых голова закружилась резко и сильно. Пять слов, которых только пять минут назад ждала, словно чуда. Ждала и не верила в них так же, как давно перестала верить в чудеса. А сейчас смотрела на записку и чувствовала, как тошнота подкатывает. Пять слов — по слову за каждый год нашего Ада. Плата за ту агонию, в которую он погружал меня все это время. Потому что сейчас подсознательно я ждала чего-то другого. После того, как наизнанку себя вывернул передо мной. После того, как сорвался в другую страну только для того, чтобы убедиться в том, что обманываю его. Я думала об этом с того дня, как уехал. Если бы безразлична ему была, не помчался бы неизвестно куда за тем, чтобы выяснить, кому я деньги отсылала. Зачем? Ему больше нечего и некому доказывать.

Схватив телефон и записку, подошла к окну, распахивая его настежь и жадно вдыхая свежий воздух. Частыми глотками, пока чувство тошноты не начинает сменяться опустошенностью. Включила телефон, и сердце в бешеный пляс пустилось от предвкушения и одновременно страха того, что могу услышать.

— Мам… мама, привет, — выдохнув облегченно, когда услышала ее голос.

— Нари, дочка, где ты? Нари, я чуть с ума не сошла за эти дни. Что с тобой, родная моя? Ты здорова? У тебя все нормально?

Не давая времени ответить хотя бы на один вопрос, причитает, видимо, испугавшись, что я могу снова исчезнуть.

— Мам, а где вы? Как Артур?

— В больнице. Плохо ему было, очень плохо, дочка, — и сердце в истерике заходится в груди, прицельными ударами, безжалостное, в одно и то же место, бьется, чтобы до боли, до крови, — Его прооперировали, Нар. Сейчас все хорошо. Слышишь, дочка? Скажи хоть слово. С ним хорошо сейчас. Сегодня из реанимации в палату перевели. Состояние стабильное. Дочь, ответь же мне хоть что-нибудь.

А я ответить не могу. У меня сердце в пропасть провалилось, и теперь там барахтается от облегчения и радости какой-то дикой. Эта радость по венам разливается, разбавленная облегчением. Кончиками пальцев собираю со щек слезы, глотая ком, образовавшийся в горле. В отражении окна собственная улыбка кажется неестественной. Я и забыла, как искренне улыбаться. Счастье. Самое настоящее. Так вот какое оно: хрупкое, почти прозрачное, с трещинами, но от этого кажется только драгоценней, от этого его хочется касаться осторожно, наслаждаясь каждым прикосновением.

— Это ты расскажи, мам. Расскажи мне, когда операция была, как все прошло, как мой малыш сейчас себя чувствует.

И она рассказала. Обо всем. И о том, как приступы у ребенка стали учащаться, и как после одного из них его на скорой в больницу привезли. И чего ей стоило настоять на операции, пообещав золотые горы, в которых она не была уверена после моего исчезновения. И о том, как мы едва не потеряли Артура, и если бы не Артем…

Когда услышала его имя, бросила взгляд на раскрытую на подоконнике записку. Вот какую свободу ты мне решил дать, Капралов. Не мне — нам обоим от себя. Потому что о сыне узнал.

— Сказал, что деньги сыну оставил.

— Оставил, — повернула голову к кровати, на которой в файле лежала платиновая карточка.

— Своим назвал, — в голосе самое чистое негодование и ярость.

— Ну так он ведь его, мам.

— Глупости. Наш он. И только наш. И от мерзавца этого нам ничего не нужно, Наро. Ничего не возьмем.

— А это он долги свои возвращает. То, что забрал когда-то.

— Пусть тогда подавится деньгами этими и сына мне моего вернет. Мужа. Пусть эти долги возвращает, а не бумажками откупается.

Не откупается он, мама… и не для нас это делает. А для сына своего. За все те годы, что не знал о нем. Только сейчас ты ничего не услышишь. Да и вряд ли услышишь когда-нибудь. И меня не поймешь никогда, почему по буквам кривым этим пальцами провожу и представляю, как писал мне записку эту левой рукой, как злился на себя, психовал из-за этого, может, комкал один за другим листочки, бросая их на пол и отрывая новые, чтобы выводить каждую букву аккуратнее, понятнее.

— Не вернет он их, мама. Как и мы ему брата не вернем. И отца тоже не оживим. Ты ведь была на суде в тот день, когда защита выступала? Ты же видела видео с камеры?

— И ты его видела.

— Нет, мама. Вам ведь другую запись там показали, да? Что на ней было, мам?

— Для меня не имеет значения, что было на той записи. На ней этот подонок выстрелил в моего сына, — громкий всхлип и молчание, собирается с силами, чтобы продолжить, — больше для меня ничего не имеет значения.

— Зато для меня имеет. Что на записи той было? Там ведь Артур с оружием был, да? Только ты не захотела рассказать мне этого, когда на следующий день пришла ко мне. Почему, мама?

— Потому что в тот день я своими глазами увидела, как убили моего единственного сына. Неважно за что… неважно, что он сделал. Артем мог заявить на него в полицию, обратиться к твоему отцу с требованием наказать. Он мог не убивать его в тот день. Просто ранить и отобрать пистолет. Но он его убил. Хладнокровно расстрелял. Понимаешь ты? Где ты была эти недели, что защищаешь убийцу своего брата? Ты с ним, да? В то время, как твой сын едва не умер в больнице, все это время ты была с этим подонком?

— Этот подонок все же не позволил умереть моему сыну, и за одно это я буду ему благодарна до самой своей смерти. Маааам, отпусти эту ненависть. Он ушел из нашей жизни, он не появится в ней больше, слышишь? Забудь о нем. У него мать — живой труп. Она тоже мужа и сына потеряла, понимаешь? И так же, как ты его, она проклинает меня.

— Не поддавайся, дочь. Он тобой снова поиграется и оставит. Не поддавайся.

— Не поддамся, мама. Не переживай. Да он и сам не захочет.

Закончить разговор и почувствовать себя самой настоящей дрянью, той самой предательницей, которой все считали меня. Потому что не могу больше его ненавидеть. Потому что кусочки пазла, того самого пазла, который мы с ним когда-то начали собирать и так не собрали, будто магнитом, тянутся друг к другу и в единую картинку встают. Я ненавидела его столько лет на расстоянии, а сколько лет он жил с этой ненавистью наперевес? С каким чувством в дом наш заходил и на убийцу своего брата и отца смотрел? За руки с ними здоровался. Да, строя планы мести… но в абсолютном одиночестве. Когда некому душу излить, яростью этой поделиться. Матери, которая не видит его, да и никогда не смотрит ему в глаза? Она для него живое напоминание того, что он потерял. Он бы и рад забыть, да только она не позволит. Одним своим существованием не позволит. Она — его совесть, которая грызет и поддерживает в нем эту ярость. И впервые за столько времени сердце от жалости сжимается. Не к нему, а к той ситуации, в которой оказался. В плену своей ненависти.

Не поддаваться, мама… Он сам не захочет этой игры в поддавки. Только не со мной. Раз даже увидеться не захотел, не посчитал нужным. Словно с чужой. А для чужих и записки достаточно. Выкинуть так же, как привез — не спрашивая моего мнения, не давая возможности даже поговорить, задать вопросы, которые роем теперь в голове носились. Сотни "почему", на которые я никогда не получу ответа.

Подошла к своей кровати и развернула билет. На завтра. А, может, это и правильно. Возможно, он абсолютно прав. К чему нам эти разговоры, если нам не вернуться назад никогда. Не начать никогда сначала. Только, как и раньше, шаги вперед наощупь и в кромешной тьме. И мы ведь оба за эти годы научились ориентироваться в этой темноте намного лучше, чем при ярком освещении. Нам удобнее именно так: с закрытыми глазами и наугад, чем щуриться от режущего глаза света.

"Он сам ко мне приехал. САМ. Мать твою. Он приехал меня убивать, потому что понял все о нас. Требовал снова тебя бросить и валить отсюда. У меня выбора не оставалось… Точнее не так. Был выбор: или он, или я. Ясно? Или он, или я. А кого бы выбрала ты мы уже оба знаем, мышка".

Если бы я была так же уверена в этом, Артем… если бы могла бы с такой же точностью подтвердить твои слова…

Я не спала этой ночью. Мою дверь не запирали, но я не выходила из комнаты, стояла и смотрела на луну, освещавшую кусты роз под окном. Ни одного алого пятна. Они все отцвели как-то сразу, друг за другом. Розы цвета его любви. Розы цвета нашей крови. Такие же мертвые теперь, как я в нем. Только я солгала ему. Он не умирал во мне никогда. Все эти годы там, внутри, где бьется сердце, он.

* * *

Улыбаюсь, отправляя смешные смайлы на мамин номер. Артур балуется, освоил мессенджер и с самого утра шлет мне поцелуйчики и котиков. На мои просьбы не мучить бабушкин телефон, отправил голосовое, в котором сказал, что в таком случае придется мучить саму бабушку, и теперь я наравне с ним ищу веселые желтые мордашки с высунутым языком или розовыми губками, сложенными бантиком. Снова и снова подношу телефон к уху, чтобы его голос услышать, еще очень слабый и тихий, особенно в шумном аэропорту. Утром разговаривала по телефону с его лечащим врачом, который заверил, что состояние сына стабилизировалось и он уверенно идет на поправку.

Я не знаю, как должно звучать счастье. Для каждого оно свое. Для кого-то это "люблю", но со временем его затмевает "выходи за меня", ощущения от которого теряют свою яркость на фоне простого "согласен", произнесенного в ЗАГСе. "Вы беременны", "вы приняты на работу", "мама", "бабушка"… Счастье может звучать по-разному для разных людей и для одного и того же человека в разное время. Сегодня одно слово, завтра — другое. И это нормально.

Мое счастье в эти минуты состояло из нескольких предложений и звучало уверенным баритоном пожилого доктора, говорившего со мной по телефону.

А потом… потом оно разбилось вдребезги. С оглушительным звоном, от которого уши заложило. В очередной раз. Сотнями осколков к ногам, пока смотрю на большой экран, по которому местные новости передают о жуткой аварии на трассе. И я не слышу ни слова. Только смотрю неотрывно на автомобиль горящий, со знакомыми номерами и, мне кажется, это сердце мое вот так же сгорает глубоко внутри. Исходит едким черным дымом, и я начинаю задыхаться от запаха гари.

* * *

— Нарине Кареновна, — вздрагиваю от тихого голоса медсестры, тронувшей меня за плечо, — вы бы домой поехали, отдохнули. Мы присмотрим за ним, совсем лица на вас не осталось.

— Нет, спасибо, — растягиваю губы в улыбке, — я здесь останусь. Я вовсе не устала.

— Так вы хоть на диванчик прилегли бы.

— Если устану… спасибо.

Полненькая медсестра лет тридцати пяти подходит к Артему, утыканному проводами, и, поменяв капельницу и бросив на меня прощальный взгляд, выходит из палаты.

Не понимает, почему боюсь оставить его одного. В частной-то клинике, где за определенную немаленькую сумму денег ему обещали обеспечить самый лучший уход.

Не понимает, как и не понимает моя мать, почему, вместо того, чтобы полететь к больному сыну, я бросилась из аэропорта к нему… к человеку, которого она считала врагом нашей семьи. К человеку, которого я должна была считать таковым. А я в себя пришла только в такси, когда на трассе уже оказались, далеко от аэропорта. На соседнем сидении чемодан мой, и водитель нервно в зеркало заднего вида на меня поглядывает. За сумасшедшую принял, видимо, когда в машину второпях влезала и в руки пачку денег сунула, адрес выкрикивая. В этот момент отключилось сознание полностью, думала только о том, что не успею, что опоздаю… и никогда себе этого не прощу. Когда камера крупным планом взяла спасателей, несших на носилках человека, все пыталась разглядеть его лицо, а потом руку увидела, безжизненно свисавшую с носилок… и только три пальца на ней. Тогда и побежала прочь из аэропорта. Таксист на газ поддает все сильнее, а у меня в голове секунды в минуты складываются, и каждая следующая минута словно взмах лезвием по венам. И я не просто чувствую — знаю, если опоздаю, кровью истеку там рядом с ним.

Плохая мать, плохая дочь, плохая сестра… И все потому что выбирала каждый раз его. А он еще сомневаться смел в том, что всегда был моим приоритетом.

Но я не хотела думать сейчас об этом. Только не тогда, когда смотрела на его грудь, тяжело вздымающуюся, и на голову, перебинтованную так, что одни глаза и были видны.

Мой сын сейчас и вполовину так не нуждался во мне, как Артем. Я разговаривала с ним по нескольку раз в день, каждый день общалась с его врачом, убеждавшим меня в улучшении состояния Артура. Он обещал, что через пару недель, возможно, даже выпишет ребенка из больницы, и я сказала маме, чтобы она привезла его к нам. Пресекая любое сопротивление и уговоры передумать. Она боялась, панически боялась везти ребенка в Россию, а особенно к Артему.

"— Послушай, дочка, одумайся.

— Я уже все решила, мама.

— Подумай хотя бы о здоровье малыша.

— Доктор Григорянц сказал, что Артуру по силам перенести перелет.

— Зато мне не по силам. Мне, понимаешь? Я не хочу туда. Не хочу снова по улицам этим ходить, вспоминать.

— Мама… моя родная, что ты будешь вспоминать тут? Разве ты забываешь об этом хотя бы ненадолго? Хотя бы могилы их навестим вместе. Как давно ты не была на кладбище, мам?

— Не хочу ребенка нашего ЕМУ отдавать, Наро.

— А мы и не отдаем ему, мама. Но он его отец. И я… я люблю его, понимаешь? Я не смогу без него. Помнишь, ты говорила мне, что твое сердце надвое раскололось, когда отец меня из дома выгнал? Помнишь, ты говорила, что теперь оно вдвое сильнее болит, за него и за меня? Мое сердце тоже надвое расколото теперь. И тоже болит вдвое сильнее за каждого из них. Мааам, позволь мне сшить это сердце воедино. Оно не сможет долго в разных ритмах стучать. Я не смогу. Мааам… Не смогу без них обоих".

Я впервые говорила с ней настолько откровенно об Артеме. И я впервые упивалась тем, что могу говорить о нем правду во всеуслышание. О том, что чувствую к нему. Я устала хранить это в себе, как нечто грязное, постыдное, недостойное.

И сейчас я не думала о том, что выберет Артем, очнувшись. Мне надоело ждать его решений. Всегда только ждать. Настало мое время принимать их, и, если он не согласится с ними… если решит, что без нас ему будет лучше, что ж, я уйду.

Но сейчас меня сам Господь Бог бы не согнал с места рядом с его кроватью. Дни и ночи слушать равномерный писк приборов, вспоминая каждый день вместе, каждую минуту, проведенную с ним. С самого детства и до последнего дня в его доме. Иногда обессиленная закрывала глаза и тогда видела во сне свои воспоминания. Яркие, сочные, кажется, протяни руку, дотронься — и они оживут в реальности. Но каждый раз, когда пыталась коснуться их пальцами, они рассыпались, подобно стеклянным картинам, сначала покрываясь трещинами, а после и вовсе разбиваясь на те самые осколки счастья.

И, может, я снова рисовала в своем воображении иллюзии… Может, я снова погружалась в реальность, которой на самом деле не существовало, для меня эта реальность казалась самой живой, самой настоящей.

Я разговаривала с ним часами, касаясь кончиками пальцев его рук или век, невозможно длинных ресниц, трепетавших так, что, казалось, сейчас распахнет глаза и изумленно посмотрит на меня. И я даже придумала, что скажу ему. В своей голове я выстраивала один за другим наши возможные диалоги. Рассказывала об Артуре, о себе… о нас. Даже если он не мог слышать моего голоса.

— Ты знаешь, за что я ненавидела себя больше всего? За то, что не переставала любить. Никогда. Ни на мгновение, в котором дышала. Это ненормально, ты понимаешь? Это та самая болезнь, о которой мы с тобой когда-то говорили. И сколько бы я ни старалась вылечиться… так и не смогла. От нее ведь так и не придумали лекарства. И знаешь, что я решила? Даже если ты вдруг очнешься абсолютно здоровым от этой болезни, я тебя снова заражу ею. У тебя просто нет ни единого шанса, понимаешь, Капралов? Ни единого".

Иногда мне хотелось, чтобы он услышал мои слова… иногда я говорила ему их, только потому что знала — не услышит. Я не знала, что будет, когда он придет в себя. Возможно, он не примет той правды, которую узнал. Возможно, я уеду, увидев это в его глазах, но только после того, как буду уверена, что он обязательно выживет. Иногда мне казалось, что мне и не надо большего. Только бы выжил. Пришел в себя, встал на ноги. Пусть все с той же ненавистью в сердце и вдалеке от меня. От нас. Но живой и здоровый.

Тогда и я могла бы жить. Лишь бы под одним с ним небом. Пусть даже с разделенным надвое сердцем. Оно бы попросту перестало стучать, если бы он не очнулся.

"— Ты бы шагнула со мной с закрытыми глазами?

— Иногда мне кажется, что я могла бы куда угодно… но только с тобой. Понимаешь? Только рядом. Чем кара аранц кез*9"

— Почти шесть лет прошло с тех пор, а я все так же с закрытыми глазами согласна, лишь бы с тобой, — на корточках возле его постели, проводя губами по неподвижным пальцам, прислоняясь лбом к его ладони, — ты знаешь, мне с тобой так часто было больно, — мокрыми от слез щеками по его руке, — но без тебя было просто невыносимо, Тееем.

Я так ждала этого… представляла сотни раз в голове, каким оно может быть… его пробуждение. Я придумала, что буду говорить ему, даже представляла, что он может сказать сам, как назовет своей мышкой…

А когда встала в полный рост и на взгляд его наткнулась внимательный, растерялась. Снова, как много лет назад, окунулась в эту синеву, которая с каждой секундой все темнее становится, и я уже вижу, как собираются в глубине зрачков мои ветра, мои темно-синие торнадо, как закручиваются в воронки и беспощадно тянут меня в самое сердце стихии.

Словно завороженная, шагнула к нему и, наклонившись к самым губам, шепнула:

— Куда сбежать от меня хотел, Капралов? А кто обещал меня плавать научить… в любви своей?

*9 — Не смогу без тебя (армянский)