Глава 32 Практикум по семейной жизни для чайников

Дурацкая кошка устроилась на крыльце, аккуратно уместившись в пятно закатного света. Запрокинув лапу за голову, она старательно намывала мохнатое пузо, время от времени что-то выдергивая зубами — то ли блох, то ли мусор. Лесь замедлил шаг, позволяя кошке отскочить в сторону. Но зря старался. Паршивка подняла голову, окинула его скучающим взглядом и снова вернулась к намыванию пуза. Даже не подумала убегать.

И что Яська в этой кошандре находит? Расцветка дурацкая — будто кто-то плеснул в чан все масти, перемешал палкой, а потом вылил на эту нескладеху. Характер паршивый. Польза нулевая.

Разве что с мозгами порядок. Кошка с параноидальной тщательностью избегала людей — а это ли не свидетельство интеллекта?

Но даже этот плюс уже превращался в минус. Стараниями Яськи кошка привыкла к людям настолько, что даже в кухню начала заходить. Только ради того, чтобы поесть, и дотронуться до себя не позволяла — но первые признаки деградации были налицо.

Ну что поделать. Какой дом, такая и кошка.

Осторожно, вдоль стены Лесь прокрался по крыльцу и ступил в коридор. Все еще слишком темный — крохотного окошка было мало, все еще тесный. Но уже однозначно жилой. На крючках висели не старые прогнившие тряпки, а рабочие куртки — его, Яськи и Збышека, под лавкой выстроилась вереница разноразмерной обуви. Из кухни тянуло раскаленным маслом и жареным тестом — Яська готовила что-то вкусное, подгадав время к его, Леся, возвращению.

Возвращению домой.

Нашарив в кармане ворох купюр, Лесь вытащил их, расправил и ровненько сложил.

— Вот. Заплатили сегодня, — объявил он, переступая порог. И тщательно выверенным небрежным жестом опустил деньги на сервант.

Или не сервант.

Хрен его знает, как эта штука с кухонным инструментарием называется.

— Ого! Здорово! — обрадовалась Яська, на мгновение отворачиваясь от сковороды. Там шипела в масле очередная порция оладий — судя по количеству теста, предпоследняя. Рядом в большой фаянсовой плошке уже возвышалась гора готовеньких — пухлых, нежных, золотисто-румяных.

— Привет. Вернулся? Быстро ты сегодня. Иди руки мой, — Збышек, распахнув холодильник, задумчиво склонился над ним, озирая содержимое. — А где сметана?

— В пол-литровой банке, зеленая крышка, — не оборачиваясь ответила Яська. Она как раз начала переворачивать оладьи, а эта работа требовала внимания и тщательности. Раскаленное масло плевалось, как сука.

— Не вижу.

— На верхней полке, стеклянная банка, зеленая крышка. Она там одна, — Яська ловко подцепила очередную оладью, опрокидывая ее золотым пузиком кверху.

— Не вижу. Нет ее тут! Мы что, вчера все сожрали?

— Мы вчера вообще сметану не ели. Посмотри внимательно. На верхней полке стоит.

— Да где⁈ Нету!

— Есть!

Лесь, мягким движением отстранив Збышека, сунулся в холодильник. Сдвинул пакет с творогом вправо, сдвинул кастрюлю с тушеной курицей влево. И достал пол-литровую банку сметаны.

— Вот она.

— Ты руки не помыл! — обвиняюще ткнул в него пальцем Збышек, но сметану все-таки взял. — Как вы это делаете вообще? Из параллельного измерения продукты извлекаете, что ли?

— Глазами пользуемся, — ухмыльнулся Лесь. — Вот эти вот штуки у тебя на лице, круглые такие, моргают.

Отвинтив кран, он подставил руки под струю ледяной воды. Дурацкое правило — в рабочей раздевалке Лесь мыл не только руки, но и лицо, шею и все прочее, что из спецовки торчало. А потому домой приходил чистый. Но Яська упиралась, ругалась, поминала всуе микробов, гигиену и моровые эпидемии Средневековья. Лесь пару раз попытался объяснить, что он уже чистый, а по дороге с тифозными больными не целовался. Но Яська к разумным аргументам была глуха, и Лесь уступил.

Потому что именно так делают в нормальных семьях. Не срутся до криков и драк, а уступают.

Наверное. Не то чтобы Лесь имел практический опыт, но в кино показывали так. С другой стороны, там и космических зомби, вооруженных лазерными пушками, показывали.

Но зомби Лесю не нравились. А жизнь без скандалов — очень нравилась. Так почему бы не попробовать?

Обтерев руки веселеньким клетчатым полотенцем, Лесь присоединился к общему хаотическому мельтешению: ополоснул кипятком заварник, сыпанул туда чая и залил кипятком. Яська уже выставила на стол плошку с оладьями, Збышек достал из шкафчика вазочку с медом и вазочку с вареньем, от заварника тянуло терпкой горечью и немного смородиной…

Вот такой и должна быть жизнь. Или зачем вообще жить?

Макая оладьи в сметану, Лесь меланхолично наблюдал, как сметает чудовищные горы еды Збышек, запивая все это литрами чая, как выковыривает ягодки из варенья Яська.

Так странно. Сначала эти двое были просто лицами в коридоре школы. Лицами, которые не вызывали никаких эмоций, не несли в себе никакой информации. А теперь Лесь знает, что Яська обожает клубнику. А Збышек жрет, как стадо слонов, не набирая при этом ни грамма жира. Вроде бы ерунда — но именно из ерунды сплетена страховочная сетка, не позволяющая миру разваливаться на части.

Горячие, жирные оладьи оседали в животе неподъемным грузом. К концу обеда Лесь почувствовал себя неваляшкой, у которой сместили центр тяжести, превратив ее тем самым в валяшку. Все, что он мог — просто сидеть на стуле и тупо смотреть перед собой. Судя по осоловевшей физиономии Збышека, у него дела обстояли не лучше. Даже Яська, побросав посуду в мойку, просто набрала туда воды и отшвырнула полотенце.

— Не хочу. Вечером помою.

— Вечером могу и я помыть, — в порыве самоубийственной сентиментальности предложил Лесь. — Только отдохну немного.

— Да сиди ты. Помою я, — Збышек, поколебавшись, все-таки утащил из плошки последнюю оладью, щедро макнул ее в мед и утрамбовал в нишу пищеприемника. Называть эту черную дыру ртом у Леся язык не поворачивался. — Токо вефером. Фефяс я обожрался, — с трудом пробубнил сквозь липкое тесто Збышек.

— Да бог с ней, — подвела итог прениям Яська. — Пусть до утра лежит. Ничего страшного не случится.

Лесь удивленно выгнул бровь. Яська, предлагающая оставить грязную посуду до утра — это было внезапно. Как минус двадцать в июле.

Решительно отшвырнув кухонное полотенце, она закинула руки за голову и выгнулась. Платье натянулось, туго обхватывая полукружья грудей, и Лесь сухо сглотнул.

Та кровь, что не прилила к желудку, мгновенно прилила к паху, и тело наполнилось сладкой тягучей истомой.

— Может, в гостиную пойдем? Телек посмотрим? Ну, если вы не собираетесь крышу крыть, огород копать или еще что-то в том же духе, — поднялся Збышек.

Телек посмотрим — это в смысле реально телек посмотрим? Или телек посмотрим — это включим телек и займемся чем-то более интересным?

Хотя… какая разница? На самом деле ничего эдакого Лесю прямо сейчас не хотелось. Слишком не выспался, слишком устал на работе, слишком наелся. Но думать о возможных перспективах было приятно. Как будто катаешь в кармане карамельку, предвкушая ее кислоту и сладость. Но не ешь. Пока не ешь.

Блаженно развалившись на диване, Лесь водрузил себе на живот вазочку с вареньем. Телевизор что-то болтал, на экране суетились малопонятные и совершенно не интересные люди. В ленивой полудреме Лесь подцеплял ягоды, отправляя их в рот. Иногда в собственный, но по большей части — в Яськин. Она брала клубнички губами, слегка прихватывая пальцы, и прикосновения мягкого, теплого, влажного зажигали в крови золотые искры.

Лесь выловил последнюю ягодку, маленькую и жесткую, скукоженную, как мумия. Такую страхолюдинку предлагать было неловко, но Яська поймала его за руку, потянула к себе — и Лесь послушно опустил клубнику в полуоткрытый рот. Горячий язык скользнул, собирая остатки сиропа — от пальцев и выше, туда, где кожа приобретала болезненную чувствительность. Лесь хихикнул и дернулся, но Яська прихватила пальцы зубами, не сильно, но весьма чувствительно. Контраст нежных тягучих прикосновений, щекотки и почти-но-не-боли заставил шумно вздохнуть. Лесь застыл, неудобно изогнув руку, позволяя Яське скользить по ней языком и губами. И вроде бы ничего такого — это же просто рука. Лесь сто, нет, тысячу раз облизывал перепачканные в еде пальцы, в этом не было ничего возбуждающего, совершенно ничего. А Яська сейчас делает то же самое. Облизывает его пальцы. Но… Но… Мысль о том, что этот язык, эти губы могли бы так же скользить по… по… то есть, конечно, не могли бы, Яська приличная девушка, она ни за что не станет, но в фильмах все было именно так, да, вот так вот, вот так вот… Плотно сомкнутое кольцо губ вперед-назад, вперед-назад, и язык, язык выписывает круги и восьмерки, Лесь чувствует его — бархатистый вверху и гладкий, атласный внизу. Как бы это ощущалось там… там… не пальцами, а… Додумать он не мог, мозг просто ломался об эту картинку, взрывался огнем и искрами, как закоротивший аккумулятор.

Лесь лежал, прикрыв глаза — слишком разомлевший, чтобы пошевелиться, и слишком возбужденный, чтобы не шевелиться. Да еще и вазочка эта чертова. Ну почему никто варенье в металлические миски не наливает? Да, не самые эстетичные. Зато на пол можно спихнуть без риска засыпать полкомнаты осколками. Вздохнув, Лесь все-таки подцепил вазочку и перегнулся через диван, с трудом достав до стола. Руку при этом, конечно, пришлось забрать — и Яська тут же потянулась за поцелуем к Збышеку. Открыв при этом тонкую, белую шею, от которой пахло травами, ванилью и немного потом. Лесь лизнул эту шею, потом поцеловал, потом снова лизнул. Яська довольно заурчала, мотнула головой, отбрасывая конский хвост светлых волос — и Лесь последовал этому безмолвному приглашению. Лениво и неспешно он выцеловывал шею, спину и плечи, гладил ладонями грудь через тонкую ткань платья. Молния была совсем рядом, прямо под носом, металлической змейкой тянулась вдоль позвоночника. Но спешить не хотелось. Лесь растягивал эти минуты одуряющей, пьяной неги, погружался в нее с головой, растворяясь в тягучем янтарном безвременье. Целовал, сжимал грудь, пальцами ощущая, как твердеют под тканью бусины сосков, прикусывал кожу на выступающих хрупких позвонках, снова целовал.

Яська подавалась навстречу поцелуям, шумно вздыхала, вздрагивала — и эта дрожь резонировала в теле низким электрическим гулом. Так гудят высоковольтные провода, сотрясаемые коронным разрядом. Лесь придвинулся ближе, прижался к Яське так крепко, как мог — и почувствовал, как она напрягается, сама вжимается в него: плечами, спиной, ягодицами. Как будто хочет слиться в единое целое. Эта мысль подцепила следующую, воображение тут же нарисовало картинку, и от этой картинки кровь полыхнула огнем. Яська медленно, плавно покачивала задницей, то усиливая давление на пах, то ослабляя. Больше всего Лесю хотелось схватить ее за бедра, вдавить возбужденный до каменной твердости член в податливую округлую мягкость. Но прямо сейчас это было неправильно, это было слишком грубо, и он просто позволил Яське тереться о себя — так, как она сама хотела.

Лесь взялся за язычок молнии и потянул. Платье разошлось, словно взрезанное ножом, обнажая белую спину. Лесь провел по ней языком, ощущая шелковую нежность кожи. Яська вздрогнула, хихикнула, но вжалась бедрами еще сильнее — а значит, он все делал правильно. Збышек подхватил эстафету, потянул платье со своей стороны, спуская его на талию. Теперь перед Лесем была узкая полоса лифчика. Препятствие совершенно новое, незнакомое — но вряд ли технически сложное. Отодвинувшись, Лесь пробежался пальцами по соединению, соображая, как именно эта штуковина застегивается.

Кажется, на крючки.

Да. На маленькие такие крючочки, чудовищно неудобные. Лесь поддел ткань, сдвинул вперед, потом вверх, потом опять вперед. И только с третьей попытки разомкнул ублюдочное соединение. Как женщины этим пользуются? Застежка была у Леся прямо под носом — и все равно размыкать крючки пиздец неудобно. А каково их застегивать? Вывернув руки назад?

— Слушай, Ясь… — не выдержал Лесь.

— А? — голос у Яськи был томный и хриплый, тягучий, как мед.

— Почему вы лифчики спереди не застегиваете? Вот эта вот хрень сзади — это кошмар. Удобнее же, если…

— Лесь, блядь!.. — простонал с другой стороны дивана Збышек.

— Что?

— Заткнись!

Баскетбольной длины лапища протянулась и безошибочно тюкнула в затылок. Не больно, но очень обидно.

— Сам заткнись, — буркнул Лесь.

Прекращая спор, Яська сама сдернула с плеч лифчик и отшвырнула куда-то в сторону. Кажется, прямо на телек — судя по тому, как комнату накрыло тенью.

Збышек тут же использовал появившуюся возможность — белобрысая башка исчезла за узким плечом, раздались влажные, чмокающие звуки, и Яська застонала, запрокинула голову так резко, что Лесь едва успел отдернуться, чтобы не получить затылком в нос.

А отдернувшись, плотнее втиснулся членом в мягкие круглые ягодицы.

Господи, ну почему женщины такие мягкие. В порнухе постоянно показывали, как податливая, нежная плоть проминается под мужскими пальцами, Лесь сто раз это видел — но видеть совсем не то же самое, что чувствовать.

А чувствовать это было… было… охуительно.

Лесь задрал юбку вверх, обнажая белые, не тронутые загаром бедра, скользнул по ним ладонями, прижимая к себе.

— Сними, — хрипло выдохнула Яська. Забросив назад руку, она выразительно дернула Леся за джинсы. — Жесткие. Трут.

— А. Да. Сейчас, извини, — Лесь вцепился дрожащими пальцами в болт, протискивая его через узкую прорезь петли. Брыкнув ногами, он швырнул штаны на пол — и тут же на них шлепнулись вторые, большего размера. Одной рукой Яська потянула к себе Леся, другой Збышека, застонала, ерзая между ними, толкаясь бедрами то вперед, то назад. Лесь обнял ее, прижал к себе, дурея от прикосновения кожи к коже. Чертово платье болталось посередине, досадное и нелепое, как гаечный ключ на обеденном столе. Раздраженно зашипев, Лесь подцепил его и потащил вниз — кажется, обломав Збышеку попытку проникнуть Яське в трусы.

А нехрен тупить потому что. Мог бы и сам долбаное платье снять, если такой инициативный.

Яська послушно выгнулась, позволяя раздеть себя, и тут же снова растеклась по Лесю. Каждым сантиметром тела, каждым изгибом, всеми выпуклостями и впадинами. Он целовал, целовал и целовал, сжимал и ласкал, Яська тихо, бездумно стонала, а потом охнула — Збышек все-таки добрался туда, куда целился. Они сплетались телами, перекатываясь по дивану, влажные звуки поцелуев, стон пружин, скрип дерева заполнили пространство комнаты всклянь — так, что не осталось места воздуху. Собственные трусы казались Лесю сделанными из наждачки. Хотелось сорвать их, уничтожить эту последнюю преграду. Когда они вдруг поползли вниз, Лесь даже не понял, что произошло. Просто выгнулся, чтобы ткань легче соскальзывала, и только когда по заднице проехалась маленькая теплая рука, сообразил. И захлебнулся воздухом. Но тело продолжало действовать без руководства мозга, оно сама приподнялось, само взбрыкнуло ногами, сбрасывая чертовы трусы. И Лесь остался голым. Рядом с Яськой. Совсем голым. Ничем больше не сдерживаемый, возбужденный член смотрел вверх, как гребаная Полонская ратуша.

А потом Яська сняла свои трусы.

Совсем.

Сняла.

Лесь отлично знал, что в них спрятано — он же детально исследовал все это на ощупь. Но одно дело щупать — и совсем другое дело смотреть. Длинные белые ноги сходились, создавая тот самый треугольник, от которого даже на картинках голова шла кругом. Лесь медленно, завороженно потянулся, коснулся светлых завитков. От них вниз уходила щель, пламенно-розовая, зовущая, и Лесь не смог бы на нее не смотреть, даже если бы вокруг бушевал пожар.

О господи.

Яська сняла трусы. Это же значит, что она… Что она хочет…

Не то чтобы Лесь возражал — да какое там нахуй возражал, Лесь бы правую почку отдал, чтобы сделать это! В общем, он совсем не возражал. Ни единой секунды. Но…

Для девушек это очень ответственный шаг. Шаг, который изменит всю жизнь. Необратимый. Прежде чем решиться на него, нужно все тщательно взвесить, убедиться, что человек, которому ты собираешься подарить свою девственность, достоин этого.

Необратимый. Ответственный. Изменит всю жизнь.

Именно так было написано в той книге.

— Ясь… — собственный голос показался Лесю вороньим карканьем. — Ясь, ты… Ну… Уверена?

— Ты дебил? — одними губами спросил Збышек — так же голый, огромный и возбужденный. Лесь только руками развел. Потому что не мог не спросить.

Вместо ответа Яська потянула Леся на себя, поцеловала, потом поцеловала Збышека — и в этом заключался ответ. Как будто машина, заглохнув на подъеме, снова завелась, двигатель зарычал, набирая обороты, и Лесь впился в белую хрупкую шею губами, прижался именно так, как и хотел прижаться. Всем телом, плотно, чтобы даже щели не осталось. Член скользнул между ягодиц так легко, словно был создан для этого. Хотя какого хера. Он именно для этого и был создан. Лесь качнул бедрами на пробу, ощущая, как член движется, плотно сжатый горячей плотью, на самом деле, не в фантазиях, не в горячечных мокрых снах, на самом деле сжатый!

— Господи, Яська, — выдохнул ей в затылок Лесь, сметенный, смятый ураганом ощущений. — Яська, Ясь…

Она развернулась и поцеловала его — жадно, уверенно, глубоко, дернула за волосы, притягивая к себе поближе. Краем глаза Лесь видел руку Збышека у нее между ног, ну слава богу, хоть кто-то думает не только о собственном члене, хоть у кого-то мозги не расплавились, нельзя же быть таким идиотом, таким безвольным, блядь, идиотом… Яська застонала, Лесь почувствовал, как напрягается ее тело, как сжимаются руки, сильно, до боли впиваясь в волосы. Приглушенный поцелуем, ее крик взорвался в нем сверхновой. Яська обмякла, безвольно стекла на подушки, и Лесь выпрямился, все еще силясь уложить в голове эту мысль.

Яська кончила. Только что. Совсем голая.

И Яська не собирается на этом останавливаться.

Приоткрыв глаза, она оглядела Леся и Збышека задумчивым оценивающим взглядом. Телепатом Лесь не был, но все было настолько очевидно, что… Блядь. Лесь рефлекторно выпрямился, расправив плечи, и покосился на Збышека. Тот сделал то же самое.

Ну слава богу. Значит, Лесь не один здесь такой дурак.

Пауза длилась, и длилась, и длилась. По ощущениям, несколько тысяч лет, хотя на самом деле прошло, наверное, пару секунд. Или вроде того. Но Яська шевельнулась, облизала губы, и Лесь внутренне приготовился отойти в сторону. Потому что, ну. Женщины любят большие члены. Не то чтобы Лесь жаловался на размеры, все у него в порядке с размерами, все просто отлично. Но… Но… Но блядь. Збышек же гребаный великан.

Яська подняла руку. И потянулась к Лесю. Все еще не соображая, что происходит, все еще не веря, не понимая, он качнулся навстречу. Яська дернула его, словно в какой-то детской игре, выбила из равновесия, опрокидывая на себя, и снова начались поцелуи, снова начались ласки, но на этот раз все было по-другому. Точно так же, но по-другому. Потому что все понимали, чем это закончится.

А презервативов у Леся не было. Потому что он ничего такого не предполагал! Чертовы презервативы лежали на втором этаже, в спальне, в ящике гребаной тумбочки! Куда сам Лесь их предусмотрительно спрятал, чтобы не потерять!

Еще ведь распаковал один, прежде чем спрятать. Вздрочнул и раскатал по напряженному члену. Попрактиковался, блядь. П — Предусмотрительность!

Ну и толку с той практики, если гондоны там — а Яська здесь?

Боже. Ну почему Лесь такой идиот.

— Ясь, подожди, — Лесь, до боли сжав зубы, заставил себя отстраниться. Яська и Збышек подняли на него одинаково удивленные глаза. — Ясь, я… Мне нужно… В смысле, у меня нет…

Збышек прикрыл ладонью глаза. Тяжко вздохнул. Свесился с дивана, нашарил свои джинсы и вытащил из кармана серебряный квадратик фольги, через который выпирал кружок презика.

— Вот. Держи.

— Спасибо, — Лесь принял презерватив, как грешник — облатку, дернул зубами скользкий край и уцепился пальцами за резинку. В спальне все было просто — достал, подул, надел, делов-то, как два пальца обоссать. Но то в спальне. А здесь, когда смотрят, не отрываясь, две пары глаз… Черт, нет, не смотрят, гребаный Збышек отвернулся, он целует Яську, и Яська тоже не смотрит… Трясущимися руками Лесь пристроил презик к члену и тщательно, как на экзамене, раскатал его вниз.

О боже. Этого просто не может быть. Просто. Не может.

Он медленно опустился на Яську, между ее разведенных ног, завис, упираясь ладонями в диван. Глаза у Яськи были огромные, испуганные, а дыхание рваное, словно она только что норматив по физре пробежала на пять. Может, от возбуждения, но не факт. Ой, не факт.

В первый раз может быть больно. Интенсивность ощущений индивидуальна, зависит от психологического настроя, особенностей организма — и стараний, приложенных партнером. Партнерами. Они-то, конечно, старались… Но блядь.

Может, нужно было еще раз пальцами? Или ртом? Лесь не очень представлял, как именно, в книге этого не было, а по фильмам хрен разберешь, но можно ведь поэкспериментировать. Потренироваться. Можно ведь…

— Ну! Давай же! — толкнула его в плечо Яська.

Все мысли исчезли. Осталась только она, Лесь — и медленное, осторожное движение вперед. Лесь не сразу попал, сначала глупо возился, направляя себя рукой, и все равно пару раз ошибся. Но потом… Потом попал. Член погрузился в тугое, горячее, влажное, плоть обхватила его, обволакивая, сжимая, и это было как… как… Боже. Хер знает, как что, таких слов просто не существует. Лесь сжал кулаки, сцепил зубы, удерживая себя, чтобы не толкнуться глубже, не вломиться на всю длину, потому что нельзя, потому что у Яськи первый раз, он же не мудак, он не будет, он… Боже. Боже.

Осторожно, миллиметр за миллиметром он продвигался, плавно покачивая бедрами, и неотрывно смотрел на Яську — а она смотрела на него.

Ей нравится? Или нет? Больно? Не больно? Приятно?

— Ясь? Ты как? — сквозь зубы просипел Лесь, застыв каменным истуканом.

— Вроде нормально. Не знаю. А как должно быть?

— Мне-то откуда знать.

Они одновременно повернулись к Збышеку, и тот развел руками.

— Нет, ну а я чего? Я ж не девушка!

Это да. Это точно.

Придется самим разбираться. По ходу дела.

Отважившись, Лесь надавил сильнее, и Яська ойкнула. Он тут же застыл, окаменев мышцами.

— Больно?

— Да. Немного.

— Я… Я не знаю, что…

— Давай.

— Что?

— Давай! — Яська внезапно скрестила ноги у него на пояснице и напрягла мышцы. Не ожидавший такой подлости Лесь дернулся — и вошел до конца, проломив членом хрупкую преграду.

— Ты что творишь⁈

— Заткнись, — Яська облизала дрожащие губы. — Ну, чего застыл? Давай!

Она, поморщившись, качнула бедрами, и это движение взорвалось в Лесе радиоактивным ядерным солнцем. Сжав кулаки до белых пальцев, он начал толкаться — сначала осторожно, потом все быстрее и быстрее, не в силах остановиться, не в силах замедлиться. О боже, господи, мать твою, блядь, блядь, О БОЖЕ!!! Застонав, Лесь кончил и обмяк, свалившись лицом в диван.

— Прости, — прошептал он Яське в плечо. И поцеловал ее в горячие припухшие губы.