Глава 4

Около недели мы с Милой живем вместе. Днем она с моей домоправительницей, а я работаю. После мы уходим гулять.

За эти дни мы пытались найти Миле няню, но молодые девушки меня не устраивают. Я считаю, что ребенка-девочку должны воспитывать прилично одетая и выглящая женщина. Без всех этих коротких юбок и губ больше чем у уток, которых мы с Милой кормим.

Была одна няня, которая понравилась нам с Милой по всем параметрам, но она не успевает за Милой. Дочь у меня активная, шустрая и энергичная. Здесь нужна такая же няня.

Поэтому днем, пока Мила еще не такой ураган и может просто порисовать — с ней сидят, а я работаю. А затем принимаю на себя весь этот безумный хаос.

— Папа, а мама нас услышит? — Мила тянет меня за руку, пока мы идём по длинному больничному коридору.

Сегодня Таню перевели в палату. Она еще не пришла в себя, но к ней теперь можно.

— Думаю, да, — отвечаю малышке, стараясь говорить уверенно. — Даже если она спит, она всё равно чувствует, что мы рядом.

— Тогда я ей всё-всё расскажу! — торжественно объявляет Мила. — Про уток, про качели, про шалаш, который мы начали строить…

— И про бутерброды с джемом, — добавляю с улыбкой, хотя очень взволнован. Я не видел Таню давно. Даже не представляю себе, как она сейчас выглядит.

— Конечно! — кивает Мила. — И про парк, где мы были вчера расскажу.

Мы подходим к палате. Я на секунду замираю перед дверью, собираясь с духом.

Внутри — Таня. Та самая Таня, с которой мы столько спорили, которую я не понимал, с которой развелся, не зная, что у нас будет дочь. А теперь она лежит без сознания, и рядом с ней наша дочь, которая любит её всем своим маленьким сердцем.

Вхожу первым, Мила семенит следом. Она сразу бежит к кровати и забирается на стул рядом.

— Мама! — громко и радостно восклицает она. — Мы пришли! Смотри, это папа! Он теперь живёт с нами, представляешь? Ну, почти с нами… Он живёт в своём большом доме, но мы туда переехали, так что это почти одно и то же!

Остаюсь у двери, наблюдая за ними.

Сердце сжимается.

Таня бледная, подключена к каким‑то приборам. Совсем не изменилась. Все такая же красивая, но болезненная. А рядом с ней этот вихрь энергии в виде моей дочери.

— Вчера мы кормили уток! — продолжает Мила. — Они такие смешные, мама. Крякают и толкаются! Я бросила им крошки, и одна утка чуть не укусила меня за палец, но не успела, потому что я быстро отдёрнула руку. Папа сказал, что утки просто хотели познакомиться поближе.

— Так и было, — подтверждаю, подходя ближе.

Мила поворачивается ко мне:

— Правда? А я думала, она просто хотела мой бутерброд.

— Возможно, и это тоже, — смеюсь, глядя как она прижимает свой пальчик.

Она снова обращается к Тане.

— А потом мы играли в догонялки! И много раз играли. Один раз папа сначала бегал медленно, чтобы я его поймала, но потом разогнался — и ух! Я еле успела увернуться за деревом. А потом я каталась на качелях — высоко‑высоко, почти до облаков! Папа сказал, что до облаков нельзя, но до верхушек деревьев — можно. И мы ели круассаны с клубничным вареньем! Часть варенья попала на подбородок, но я всё равно была очень счастлива.

Слушаю её болтовню и чувствую, как в груди что‑то теплеет.

— Ещё мы построили шалаш! — продолжает Мила. — Ну, почти построили. Мы поставили две палки и накинули на них одеяло, но ветер его сдул. Но папа сказал, что завтра мы сделаем настоящий, крепкий, и тогда ты сможешь прийти и посмотреть! А ещё мы повесили мой рисунок на холодильник — там мы все вместе, и ты улыбаешься, и папа улыбается, и я тоже! Папа сказал, что это самый лучший рисунок на свете. И он правда самый лучший!

Невольно улыбаюсь. Мила говорит так искренне, так по‑детски непосредственно. Будто её слова могут разбудить маму, просто потому что они такие светлые.

— Мама, — вдруг понижает голос Мила. — Ты выздоравливай скорее, ладно? Мы с папой очень ждём, когда ты проснёшься. Я научу тебя строить шалаш, а папа будет делать бутерброды. И мы все вместе пойдём кормить уток. И кататься на качелях. И есть мороженое. Много‑много мороженого!

Она замолкает, берёт Таню за руку. Крошечная ладошка на бледной коже ощущается как удар ножом по моему сердцу. Две беззащитные девочки, которых я должен защитить.

— Я тебя очень люблю, — шепчет малышка, наклонившись к Тане. — И папа тоже. Правда, папа?

Сглатываю комок в горле.

— Правда, — хрипло отвечаю я. — Очень любим.

Подхожу ближе, осторожно кладу руку на плечо Милы. Она поднимает на меня глаза. Такие же голубые, как у Тани. И в этот момент я отчётливо понимаю, что я больше не тот человек, что был раньше. Я не могу просто обеспечивать, контролировать, диктовать условия. Я должен быть рядом. Защищать. Любить.

Быть отцом. Не по факту рождения, а по сути.

— Знаешь что? — присаживаюсь на корточки рядом с Милой. — Давай каждый день будем приходить сюда и рассказывать маме, что у нас нового. А когда она проснётся, у неё будет целая коллекция наших историй.

— Ура! — Мила хлопает в ладоши. — И я буду рисовать картинки к каждой истории! Чтобы мама точно всё представила.

— Отличная идея, — киваю. — А я буду помогать.

— Мама, завтра я расскажу тебе про облака, — Она поворачивается к Тане и громко объявляет. — Какие они бывают и на что похожи. А папа поможет нарисовать их!

Смотрю на них. На мою дочь, полную жизни и надежды, и на женщину, которая подарила мне это чудо… и чувствую, как во мне просыпается сила, которой никогда не было.

— Пойдём, солнышко, — мягко говорю, обращаясь к дочери. — Пусть мама отдохнёт. А мы завтра вернёмся с новыми историями.

— Хорошо, — Мила целует Таню в щёку. — Спокойной ночи, мамочка. Мы завтра придём!

Мы выходим из палаты. В коридоре Мила берёт меня за руку.

— Папа, а ты правда будешь помогать мне рисовать облака? — спрашивает, одарив меня улыбкой.

— Конечно, — улыбаюсь ей в ответ. — Хотя мои облака, наверное, будут похожи на шнур от телефона.

— Папа, ты чего? У телефона нет шнура! Они без шнура… — серьёзно отвечает Мила. — Иначе бы все люди уже запутались со шнурами…

— Ага, — киваю, ухмыльнувшись.

Вот она разница поколении.

Мы с Милой выходим из палаты, но я не спешу вести её к выходу. Мне нужно ещё раз поговорить с врачом.

Отправляю малышку за один из детских столов к другим детишкам, а сам взглядом ищу медика.

— Доктор, — останавливаю врача, который идёт по коридору с папкой в руках. Именно с ним я говорил в тот день, когда Таня попала в больницу. — Можно пару минут?

— Конечно, Яков Евгениевич, — он останавливается, смотрит на меня внимательно. — Что вас беспокоит?

— Состояние Тани, — коротко произношу. — Есть ли прогресс? Когда она может прийти в себя?

Доктор вздыхает, поправляет очки.

— Пока динамика осторожная, — начинает он, но без тени улыбки. — Мы видим некоторые положительные изменения в показателях, но говорить о скором пробуждении рано. К сожалению, в таких случаях нельзя давать стопроцентных гарантий.

— То есть… — у меня перехватывает дыхание. — Она может не прийти в себя?

— Теоретически — да, — мягко отвечает врач. — Но мы делаем всё возможное. Современная медицина творит чудеса, особенно когда рядом близкие люди. Ваше присутствие, поддержка — это тоже часть лечения.

Киваю, но внутри всё сжимается.

Страх накрывает с головой.

Не придёт в себя…

Эта мысль страшит. Не на шутку.

Но поддаться эмоциям не дает маленький ураганчик, который уже наигрался за три минуты.

Мила тянет меня за рукав— Папа, а мы пойдём кормить уток? Или сначала построим шалаш?

— Да, солнышко, конечно, — машинально отвечаю, но мысли где‑то далеко.

Если с Таней что-то случится, что будет с Милой?

Ладно с опекой дела решу за пару минут, а вот ее состояние?

А мое?

Второй раз ее терять я не намерен.

Да и хочу ее лично придушить за то, что она оставила мою дочь без отца.

— Ты какой‑то грустный, — Мила заглядывает мне в глаза. — Утки подождут, если ты устал.

— Нет‑нет, я в порядке, — выдавливаю улыбку. — Просто задумался. Пойдём строить шалаш, а потом и уток покормим, если дождь не начнется.

По дороге домой я молчу, а Мила болтает без умолку.

— Папа, а давай в шалаше сделаем окошко? Из прозрачного пакета! И дверь из веток, связанных верёвкой. А ещё можно повесить колокольчик, чтобы он звенел, когда кто‑то входит. И…

— Отличная идея, — киваю я. — Окошко, дверь, колокольчик… всё будет.

Но в голове крутится только одно.

Что, если Таня не очнётся?

Что мне тогда делать?

Не закроется ли Мила?

Не потеряю ли я ее?

Не потеряли ли я себя, если с ними что-то случится?

***

Вечером, уложив Милу спать, я выхожу в сад. Сажусь на скамейку, смотрю на звёзды и наконец позволяю себе осознать весь масштаб страха.

Пять лет я не знал о её существовании, — думаю я. — А теперь, когда она рядом, когда я начал чувствовать, что значит быть отцом… я могу потерять и её, и Таню. Одного за другим. Как тогда жить?

Вспоминаю, как Мила сегодня разговаривала с Таней. Так искренне, так по‑детски уверенно, что мама её слышит.

Мы с папой очень ждём, когда ты проснёшься… — говорила она.

И в этот момент что‑то во мне щёлкает.

Нет.

Я не сдамся.

Что бы ни случилось, я буду рядом с Милой. Буду строить шалаши, кормить уток, читать сказки с неправильными голосами, учить её всему, что знаю. Буду любить её так, чтобы ей хватило на всю жизнь. Даже если Таня не сможет.

Оставлю службу.

Попрошу брата вернуть мне работу в семейном бизнесе.

Все будет хорошо.

Поднимаюсь со скамейки и иду к дому. В окне детской горит ночник. Мила сама попросила его в магазине. Не смог отказать ей.

Я вообще не могу ей отказать никогда.

А что если однажды она попросит, чтобы я сделал так, чтобы Таня пришла в себя? А я не смогу…

Тихо открываю дверь. Мила спит, раскинувшись на кровати, одна рука свисает, вторая обнимает плюшевого зайца. На губах лёгкая улыбка.

Осторожно поправляю одеяло, наклоняюсь и шепчу:

— Обещаю, солнышко. Что бы ни случилось, я буду рядом. Буду заботиться о тебе, защищать, любить. Ты никогда не останешься одна.

Она во сне чуть шевелит губами, будто отвечает: «Я знаю».

Я справлюсь.

Я не один. Рядом — Мила. И надежда. И любовь. Этого достаточно, чтобы идти вперёд!

***

Долго лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию Милы в соседней комнате. После недели, проведённой вместе, я уже научился различать оттенки её сна.

Вот она перевернулась, вот вздохнула чуть глубже, а вот и тихое бормотание — наверное, продолжает во сне кормить уток или строить шалаш.

Поднявшись, я тихо иду к её двери и осторожно приоткрываю.

Мила сидит на кровати, сложив ручки перед собой. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелились. В первые секунды боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент.

— Пожалуйста, — шепчет Мила тихим, дрожащим голосом, который даже меня пробирает. — Пусть мама придёт в себя… Пусть она вернётся к нам. И у нас будет настоящая семья. Как у других деток. Пожалуйста, Боженька!

У меня перехватывает дыхание.

Стою прислонившись к дверному косяку, и не могу пошевелиться. В груди что‑то сжимает так сильно, что трудно дышать. Её слова ударили в самое сердце.

Мила открывает глаза и тут же замечает меня. На мгновение в её взгляде мелькнуло смущение, но она тут же улыбнулась — той самой улыбкой, что была копией Таниной.

— Папа?

Подхожу к ней и опускаюсь на край кровати, аккуратно притянув малышку к себе.

— Мама обязательно придёт в себя, принцесса, — подбадриваю ее, хотя признаться честно совсем не знаю, что нужно говорить в таким случаях. — Она просто должна услышать, как ты за неё молишься.

— Правда? — её глаза наполняются надеждой. — Тогда я буду молиться каждый день!

— Так и надо, — глажу ее по голове, даже боясь себе представить, что мое обещание может не сбыться.

Мила прижимается ко мне и обнимает. Недолго звучит тишина. Как никогда пугающая меня тишина.

— Папа? — тихо зовет меня дочь.

— Да?

— А ты ведь тоже хочешь, чтобы мама проснулась? — спрашивает, заглянув мне в глаза.

Сглатываю комок в горле.

— Очень хочу, — шепчу. — Больше всего на свете.

Следующие несколько дней я ловлю себя на том, что невольно прислушиваюсь к каждому звонку телефона. Жду вестей из больницы.

Мы с Милой продолжаем ходить к Тане. Принцесса рассказывает маме о наших прогулках, о шалаше, который мы начали строить, о том, как кормили уток. Её голос звенит в тишине палаты, наполняя её теплом и жизнью.

На третий день, когда мы, как обычно, приходим в больницу после утренней прогулки, медсестра, встречающая нас у входа, вдруг улыбается.

— Яков Евгеньевич, — тихо говорит она. — Ваша жена пришла в себя пару часов назад. Сейчас с ней доктор.

Замираю, не веря своим ушам.

Внутри всё переворачивается. От страха, что это какая‑то ошибка, до безумной, почти невозможной радости.

— Почему мне не сообщили?! Сразу же?!

— Мы проводили тесты… Проверяли работу мозга и…

Но мы с Милой уже не слышим.

Подхватываю дочь на руки и несусь в сторону палаты Тани.