Глава 5

Таня

Сознание возвращается ко мне рывками. Будто кто‑то включает и выключает свет. Сначала я чувствую боль. Она пронизывает всё тело. Ноет голова, ломит рёбра, руки будто налиты свинцом. Каждый вдох даётся с трудом, отдаваясь колющей болью где‑то в груди.

Пытаюсь открыть глаза, но ресницы словно склеены.

Наконец получается приоткрыть их на долю секунды. Белый потолок, какие‑то провода, писк приборов… Больница.

Что произошло?

Мысли ворочаются тяжело, словно камни.

Пытаюсь собрать их в кучу, выстроить в ряд… Но в голове туман. Липкий и вязкий туман, который не даёт сосредоточиться.

Что было до этого?

Почему я здесь?

Почему так больно?

Авария.

Воспоминание вспыхивает внезапно. Ярко. Как вспышка молнии, и я снова там, за рулём.

“Я спешу домой. Мила ждёт меня. Я оставила её с подругой вчера перед ночной сменой. Но меня задержали и мне нужно скорее домой, потому что и подруге на работу нужно.

Если я не успею, то Мила останется одна дома. Да, может на полчаса, но кто знает, что может случится за это время.

В машине включаю навигатор. Дорога знакомая, но утро, пробки, дождь… Стеклоочистители работают без остановки, дворники едва успевают сметать капли. В зеркале заднего вида мелькают фары. Кто‑то торопится не меньше меня.

Я смотрю на часы. Уже почти восемь. Мила, наверное, уже завтракает без меня. Или не хочет есть. Она всегда ждёт, пока я приду.

Резкий гудок. Крик. Металлический скрежет.

Боковой взгляд. Огромный грузовик выскакивает из‑за поворота, несётся прямо на меня. Время будто замедляется. Кручу руль, пытаюсь увернуться, но понимаю, что не успею.

«Мила!» — эта мысль пронзает меня, как молния. Единственная, главная, всепоглощающая.

Представляю её лицо. Заплаканное, но всё равно ждущее. Она сидит на кухне, смотрит на дверь и шепчет: «Мама скоро придёт». А я не успеваю.

Удар.

Оглушительный грохот. Звон разбитого стекла. Меня бросает вперёд, ремень безопасности врезается в грудь. В глазах темнеет, но я всё ещё слышу, или мне кажется, что слышу, свой собственный крик: «Мила!..»

Прости, солнышко… Прости… — последняя мысль перед тем, как всё погружается во тьму.”

Я резко открываю глаза, задыхаясь. Сердце колотится так сильно, что кажется, вот‑вот выпрыгнет из груди. Пот стекает по вискам, дыхание прерывистое.

— Тише, тише, — чей‑то голос звучит будто издалека, пробивается сквозь гул в ушах. — Не нужно так резко.

Ко мне кто‑то подходит. Сквозь мутную пелену вижу силуэт в белом халате. Врач. Его лицо размыто, но голос спокойный, ровный. Это немного успокаивает, хотя сердце всё равно колотится как сумасшедшее.

— Где… — мой голос хриплый, почти неслышный, будто чужой. — Где моя дочь? Где Мила?

В груди всё сжимается в ожидании ответа. Каждая секунда тянется вечность.

Что, если она осталась одна и с ней что‑то случилось?

Что, если я больше никогда её не увижу?

Перед глазами мелькают страшные картины. Одна страшнее другой.

Врач смотрит на меня внимательно, спокойно. Он ждёт, пока я отдышусь, и только потом отвечает.

— С ней всё в порядке, — отвечает, осматривая меня. — Она с вашим… мужем.

С мужем?

У меня нет мужа…

Только бывший. Но…

Мила с Андреем? Он мог так представиться, чтобы ему отдали Милу. Мы встречались несколько месяцев. Сейчас правда все идет к расставанию, но он бы не бросил меня и Милу в беде.

Да.

Слава богу.

Он забрал её.

В груди что‑то отпускает.

Напряжение, сковывавшее всё внутри, понемногу тает, сменяясь волной облегчения. Руки перестают дрожать, дыхание выравнивается.

— Он… он с ней? — переспрашиваю, всё ещё не до конца веря.

— Да, — кивает врач. — Они приходили к вам. Каждый день, как вас перевели сюда. Мила всё время с вами разговаривала, рассказывала про прогулки, про уток, которых кормили…

Утки. Прогулки. Мила говорила со мной? Перед глазами вдруг всплывает картинка: детский голос, звонкий и взволнованный, звучит где‑то рядом. «Мама, мы с папой ходили в парк! Там такие смешные утки…»

Хорошо.

Андрей заботится о ней.

Всё не так плохо.

В душе расцветает робкая надежда и тепло, согревающее изнутри, которое слегка уменьшает боль.

— Можно… можно их увидеть? — спрашиваю, с трудом сглатывая.

— Конечно, — улыбается врач. — Я сейчас позвоню им. Но сначала давайте проверим ваши показатели. Вам нужно набираться сил.

Он что‑то записывает в карте, поправляет капельницу.

Закрываю глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Боль всё ещё со мной, но теперь она не главная. Главное, что Мила в безопасности. Андрей с ней. Они рядом.

Через некоторое время дверь палаты тихо открывается. Я поворачиваю голову, и сердце пропускает удар.

На пороге стоят они… но не так, как я ожидала.

Мила врывается первой. Её светлые волосы развеваются, глаза горят радостью.

Но рядом с ней не Андрей.

Рядом с ней… Яков.

Мой бывший муж.

Биологический отец Милы.

Тот, кто не знал о её существовании пять лет.

Тот, кого я не хотела подпускать к дочери.

— Мама! — Мила бросается ко мне, но Яков успевает подхватить её за руку, не давая налететь на меня слишком резко.

— Тихо, принцесса, — мягко говорит он. — Маме пока нельзя резких движений.

Смотрю на него, и не понимаю, что чувствую.

Почему он здесь?

Как он узнал?

Почему Мила с ним?

В груди снова нарастает тревога, но я стараюсь её подавить. Не хочу пугать дочь.

— Яков… — хрипло выговариваю.

Он поднимает глаза, и я вижу в них что‑то новое. Не ту холодную отстранённость, что была раньше, а… тревогу? Заботу?

Это сбивает с толку.

— Таня, — его голос звучит непривычно тихо. — Мы так рады, что ты с нами.

Мила, не обращая внимания на наше молчаливое противостояние, вырывается из рук Якова и осторожно берёт меня за палец.— Мама, ты проснулась! — её голос дрожит от радости. — Я так молилась, чтобы ты проснулась! И папа говорил, что ты услышишь!

— Папа? — я перевожу взгляд с дочери на Якова.

— Ну да, папа, — Мила смотрит на нас, будто не понимая, почему мы так странно смотрим друг на друга. — Он теперь живёт с нами! Ну, почти с нами. Он в своём доме, а мы переехали туда. Но это почти одно и то же!

Яков чуть краснеет, но кивает.

— Да, Таня. Моя дочь живет со мной. Ты можешь к нам присоединиться, — бросает так, словно для Милы все решено. Но мне великодушно позволяют остаться с дочерью.

Андрей… где сейчас Андрей?

Знает ли он, что Мила с Яковом?

Как это всё произошло?

Почему Андрей не забрал Милу?

Мила смотрит на меня своими голубыми глазами, и в них столько счастья, столько надежды…

Она счастлива с ним… со своим папой…

Она доверяет ему…

О том, кто отец Милы, я от дочери не скрывала. Она у меня любопытная. Сама нашла нашу с Яковом фотографию в моем альбоме. Ткнула пальцев в Якова и сказала, что это ее папа. У них глазки похожи и волосики. Я отрицать не стала.

И это заставляет меня сделать глубокий вдох и попытаться отпустить страхи.

— Мама, а ты теперь с нами поедешь?

— Нет, маме еще нужно подлечится, — отвечает за меня доктор. — Оставлю вас. Но недолго. Татьяне нужно отдыхать, — обращается он к Якову, и тот кивает. После доктор выходит.

— Тогда мы будем приходить каждый день, — обещает Мила, смирившись с тем, что она не останется со мной.

Странно…

Моя дочь зависима от меня.

Сколько я пробыла без сознания? Может она успела отвыкнуть? Разлюбить меня?

— И рассказывать тебе всё‑всё! И рисовать картинки! — продолжает Мила.— Договорились, — пытаюсь улыбнуться в ответ, и на этот раз получается.

Яков делает шаг ближе и достает банковскую карту, которую протягивает Миле.

— Пойди купи всем шоколадок, — отсылает ее. — Все как я тебя учил, нажимай.

— Всем? — переспрашивает, и начинает нас считать. — Мама один, папа два, я три! Три шоколадки!

— Да, беги!

Мила убегает за шоколадками, и в палате повисает тяжёлое молчание. Я смотрю на Якова, пытаясь прочесть в его лице хоть что‑то — намёк на прежние обиды, тень раскаяния, хотя бы намёк на человеческие чувства. Но он стоит спокойно, сложив руки на груди, и смотрит на меня так, будто мы обсуждаем погоду, а не судьбу нашей дочери.

— Отослал ребёнка, чтобы поговорить о своих планах? — мой голос ещё слаб, но в нём уже звучит сталь

— Не драматизируй, — Яков чуть приподнимает бровь. — Она вернётся через пять минут. А нам нужно кое‑что обсудить. Завтра к тебе придёт адвокат.

Напрягаюсь всем телом, и боль в рёбрах вспыхивает с новой силой, но я не обращаю на неё внимания.

— Адвокат? — переспрашиваю. — По какому поводу?

— Чтобы вписать меня в свидетельство о рождении Милы как отца.

В груди всё сжимается. Пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает в горле.

— Мила — моя дочь, — говорю твёрдо. — Только моя. Ты пять лет не знал о её существовании. Ты не участвовал в её жизни, не менял пелёнки, не сидел у кровати, когда она болела, не успокаивал, когда ей снились кошмары. Ты ничего не сделал, а теперь хочешь получить права?

Да, по моей вине. Я не сказала. Но хотел бы знать — мог найти. С его то возможностями.

Значит не нужна была ему я, а тем более Мила.

Яков делает шаг ближе, но не угрожающе. Скорее устало. Его голос звучит ровно, почти бесстрастно:

— Таня, я мог бы забрать её за эти две недели, — произносит, пожав плечами. — У меня достаточно возможностей, связей, денег. Я мог бы устроить так, что ты видела бы её раз в месяц под присмотром юристов. Но я не стану этого делать.

Он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза.

— Я не опущусь до твоего уровня. Ты лишила меня пяти лет её жизни. Я не стану лишать тебя оставшихся. Ты будешь видеться с дочерью, общаться, участвовать в её воспитании. Но юридически она будет и моей дочерью тоже. И расти она будет там, где ей положено. Получать то, что ей положено.

Внутри всё кипит.

Сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

— Ты что, хочешь меня вернуть? — спрашиваю с горькой усмешкой. — Вновь жениться, создать семью? Я на такое не согласна. Ты мне не нужен. Ты нам с Милой не нужен.

Яков чуть наклоняет голову, словно оценивая мои слова.

— А кто тебе сказал, что ты мне нужна? — отвечает он спокойно. — Хотя, отчасти, нужна. Чтобы не наносить травму моей дочери. Она любит тебя. И я не стану её лишать матери. Но и не позволю, чтобы она росла в нестабильности. Ты работаешь сутками, оставляешь её с кем попало…

— С подругой! — резко перебиваю я.

— Подруга — это не семья, — отрезает он. — Завтра придёт адвокат. Всё подпишешь. Это не просьба.

Молчу, пытаясь осмыслить сказанное. В душе — страх, злость, отчаяние. Но сквозь всё это пробивается одна чёткая мысль, что отчасти Яков прав. Мила достойна и заслуживает всего того что ей может дать Яков. И главное, чтобы Мила счастлива. И если Яков действительно готов заботиться о ней, дать ей стабильность…

— Я хочу видеть её каждый день, — произношу уверенно. — Участвовать в её жизни. Никаких ограничений, никаких юристов над душой. Если ты действительно думаешь о ней, а не о своей гордости — ты согласишься.

Яков смотрит на меня долго, пристально. В его глазах что‑то мелькает. Возможно, уважение.

— Хорошо, — кивает он. — Каждый день я буду приводить ее к тебе. Далее можешь переехать в мой дом и заботится о дочери. Но если ты переедешь ко мне — то твоя работа отменяется. Единственной твоей заботой будет — моя дочь. Наша дочь, — вовремя исправляется.

Опять!

Опять эта клетка!

Клетка, из которой я сбежала!

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут дверь палаты распахивается. Мила вбегает с тремя шоколадками в руках, раскрасневшаяся, счастливая.

— Вот! — она протягивает нам по шоколадке. — Я всё правильно купила!

Она смотрит на нас, переводя взгляд с меня на Якова, и её улыбка чуть меркнет.

— Вы что, ругаетесь? — спрашивает она настороженно.

Яков тут же меняется в лице. Его строгость тает, он приседает перед Милой и берёт её за руки.

— Нет, солнышко, — говорит он мягко. — Мы просто обсуждали, как сделать так, чтобы ты была самой счастливой девочкой на свете.

— Правда? — Мила всё ещё сомневается.

— Конечно, — заставляю себя улыбнуться и протягиваю руку. — Иди сюда, моя хорошая.

Она бросается ко мне, обнимает осторожно, боясь сделать больно.

Прижимаю её к себе, вдыхаю запах её волос. Тот самый, родной, знакомый с первого дня её жизни.

— Мам, а ты скоро пойдёшь домой? — шепчет она мне в плечо.

— Скоро, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Очень скоро.

Яков встаёт, смотрит на нас. На мгновение в его глазах мелькает что‑то тёплое, почти нежное.

— Мы будем ждать, — говорит он тихо. — Правда, Мила?

— Правда! — она отрывается от меня и поворачивается к нему. — Папа, а мы завтра опять придём?

— Конечно, придём, — он гладит её по голове. — Каждый день будем приходить.

Мила снова улыбается, и эта улыбка — как луч солнца в тёмной комнате. Я закрываю глаза на мгновение, впитывая этот момент.

Я справлюсь…

Что бы ни случилось, я справлюсь.

Ради неё.

Ради моей девочки.

Яков

Мила убегает за шоколадками, и в палате повисает тяжёлое молчание.

Смотрю на Таню. Бледную, измученную, но всё такую же упрямую. В груди клокочет злость.

Пять лет. Пять лет я не знал о существовании собственной дочери, потому что Таня решила, будто имеет право решать за всех.

— Отослал ребёнка, чтобы поговорить о своих планах?» — её голос ещё слаб, но в нём уже звучит тот самый стальной оттенок, который я так хорошо помню.

Внутри всё закипает.

Она ещё смеет обвинять меня в бесчувственности?

После того, как лишила меня самого ценного?

Но я сдерживаюсь. Глубоко вдыхаю, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Не драматизируй, — отвечаю, чуть приподнимая бровь. — Она вернётся через пять минут. А нам нужно кое‑что обсудить. Завтра к тебе придёт адвокат.

Таня напрягается всем телом. Я вижу, как вздуваются вены на её шее, как сжимаются кулаки.

— Адвокат? По какому поводу?

— Чтобы вписать меня в свидетельство о рождении Милы как отца.

Она бледнеет ещё сильнее, если это вообще возможно.

— Мила — моя дочь, — говорит твёрдо. — Только моя. Ты пять лет не знал о её существовании. Ты не участвовал в её жизни, не менял пелёнки, не сидел у кровати, когда она болела, не успокаивал, когда ей снились кошмары. Ты ничего не сделал, а теперь хочешь получить права?

Я делаю шаг ближе. Внутри всё горит от ярости, но голос держу ровным.

— Таня, я мог бы забрать её. У меня достаточно возможностей, связей, денег. Я мог бы устроить так, что ты видела бы её раз в месяц под присмотром юристов. Но я не стану этого делать.

Замолкаю на мгновение, смотрю ей прямо в глаза. Вижу там страх, злость, отчаяние и что‑то ещё, что заставляет меня сглотнуть комок в горле.

— Я не опущусь до твоего уровня. Ты лишила меня пяти лет её жизни. Я не стану лишать тебя оставшихся. Ты будешь видеться с дочерью, общаться, участвовать в её воспитании. Но юридически она будет моей дочерью. И расти она будет со мной.

— Ты что, хочешь меня вернуть? — бросает он с вызовом. Слабым вызовом на который сейчас с трудом способна. — Вновь жениться, создать семью? Я на такое не согласна. Ты мне не нужен. Ты нам с Милой не нужен, — бросает она с горькой усмешкой.

Эти слова ударяют сильнее, чем я ожидал. На мгновение замираю, обдумывая сказанное.

Хотеть её вернуть?

В голове вспыхивают воспоминания: отец, бросивший нас с матерью, когда был мне нужен. Потом мать, уехавшая в другой город с другим мужчиной, отдавшая меня в суворовское и забывшая о сыне. И Таня… Таня, которая поступила точно так же — лишила меня дочери, не дала шанса. Предательство. Опять.

— А кто тебе сказал, что ты мне нужна? — отвечаю ей равнодушно. — Хотя, отчасти, нужна. Чтобы не наносить травму моей дочери. Она любит тебя. И я не стану её лишать матери. Но и не позволю, чтобы она росла в нестабильности. Ты работаешь сутками, оставляешь её с кем попало…

— С подругой! — резко бросает.

— Подруга — это не семья, — отрезает, недовольно качая головой. — Завтра придёт адвокат. Всё подпишешь. Это не просьба.

Таня молчит, смотрит на меня с вызовом, но в глазах читается что‑то ещё. Страх, отчаяние, надежда. И в этот момент я отчётливо понимаю: даже если бы я хотел вернуть её, это невозможно. Предательство я не прощаю. Ни отца, ни матери, ни… её.

Но Мила… Мила — другое дело. Она не виновата в ошибках взрослых. Она заслуживает и матери, и отца. Она заслуживает семьи — настоящей, пусть даже собранной из осколков.

Я не хочу, чтобы моя дочь испытала хоть каплю того, что я испытал в свое время.

— Я хочу видеть её каждый день, — выставляет условие, словно имеет на них право. — Участвовать в её жизни. Никаких ограничений, никаких юристов над душой. Если ты действительно думаешь о ней, а не о своей гордости — ты согласишься.

Смотрю на неё долго, пристально. В её глазах та же боль, что и во мне. Та же любовь к Миле. И, возможно, впервые за всё время я вижу в ней не врага, а мать моей дочери.

— Хорошо, — кивает он. — Каждый день я буду приводить ее к тебе. Далее можешь переехать в мой дом и заботится о дочери. Но если ты переедешь ко мне — то твоя работа отменяется. Единственной твоей заботой будет — моя дочь. Наша дочь, — добавляю, давая ей шанс понять, что я готов дать ей этот шанс.

Что не поступлю с ней так ужасно, лишив маленькой заразы, что в моем доме такой хаос навела… Две вазы мне уже разбила. Поминки им устроила. Но когда я видел ее среди осколков я испытывал не злость, не раздражение, а страх… что моя девочка могла пораниться.

В этот момент дверь палаты распахивается. Мила вбегает с тремя шоколадками в руках, раскрасневшаяся, счастливая.

— Вот! — она протягивает нам по шоколадке. — Я всё правильно купила!

Она смотрит на нас, переводя взгляд с меня на Таню, и её улыбка чуть меркнет.

— Вы что, ругаетесь? — спрашивает настороженно.

Всё напряжение, вся злость, все старые обиды мгновенно испаряются. Я приседаю перед Милой и беру её за руки.

— Нет, солнышко, — говорю мягко. — Мы просто обсуждали, как сделать так, чтобы ты была самой счастливой девочкой на свете.

— Правда? — Мила всё ещё сомневается.

— Конечно, — Таня заставляет себя улыбнуться и протягивает руку.

— Иди сюда, моя хорошая.

Мила бросается к ней, обнимает осторожно. Я же встаю и смотрю на них.

Сердце сжимается от нежности и боли одновременно.

Я смогу.

Ради неё. Ради моей дочери. Даже если придётся жить рядом с предательницей. Даже если придётся каждый день видеть лицо той, кто причинил боль. Это не ради неё. Это ради Милы.

— Мы будем ждать, — говорю тихо. — Правда, Мила?

— Правда! — она отрывается от Тани и поворачивается ко мне. — Папа, а мы завтра опять придём?

— Конечно, придём, — глажу её по голове. — Каждый день будем приходить.

Делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь внутри.

Ради неё…

Только ради неё.

Татьяна

Мила и Яков уходят. Дочка, подхваченная волной новых впечатлений, буквально тащила отца за руку, на ходу рассказывая что-то их.

У них появилось что-то свое. Лишь их общее.

Как маму, которая воспитывала ее сама, я очень расстроена… А может просто ревную дочь к отцу, которому она была не нужна еще недавно.

Остаюсь одна в палате.

Тишина давит, а монотонный писк приборов лишь подчеркивает пустоту вокруг.

Мысли путаются. С одной стороны, я злюсь на себя за то, что не смогла защитить Милу от встречи с Яковом, с другой в глубине души шевелится странное, пока ещё робкое чувство… радости, что у дочери теперь есть долгожданный и любимый папа.

И Яков явно полюбил ее.

Грудь сдавливает. То ли от слабости после аварии, то ли от нахлынувших эмоций.

Закрываю глаза, пытаясь унять внутреннюю бурю. В памяти всплывают обрывки прошлого. Наш последний разговор с Яковом, его жёсткие слова, моё решение уйти, беременность, бессонные ночи с крошечной Милой на руках…

Я всё делала правильно!

Я хотела дать ей стабильность. Без диктата, без давления. Чтобы она росла в безопасности, зная, что её мать рядом. И что ни один мужчина не имеет право решать что ей делать. Работать или нет.

Но теперь всё рушится. Яков узнал о дочери. Он рядом с ней. И Мила счастлива.

От этой мысли внутри что‑то ёкает. Не боль, а скорее смесь вины и нежности. Моя девочка улыбается ему, верит ему, ждёт от него качелей, мороженого, кота… А я прятала её, боялась, что он всё испортит.

Дверь тихонько приоткрывается, и в палату входит Марина. В руках у неё пакет с фруктами и маленький букет цветов.

— Танюш… — она замирает на пороге, увидев, что я не сплю. — Ты в сознании! Слава богу!

Она быстро подходит к кровати, ставит пакет на тумбочку и осторожно, боясь сделать больно, обнимает меня.

— Как ты? — спрашивает она, отстраняясь и вглядываясь в моё лицо. — Врач сказал, что состояние стабильное, но я всё равно волновалась.

— Жить буду, — слабо улыбаюсь. — Хотя голова кружится, и тело будто не моё.

Марина кивает, поправляет одеяло и садится на стул рядом с кроватью.

— Ну и напугала ты нас, подруга, — вздыхает она. — Я чуть с ума не сошла, когда мне позвонили из больницы.

Молчу, собираясь с силами. Вопрос, который жжёт меня изнутри, вырывается сам собой:

— Марина… Зачем ты отдала Милу Якову?

Подруга вздрагивает и опускает глаза.

— Я… — она заминается. — Понимаешь, Танюш, у меня не было другого выхода.

— Как это не было? — пытаюсь приподняться, но слабость берёт своё, и я опускаюсь обратно на подушку. — У нас же был уговор, что если что‑то случится, Мила остаётся с тобой. Или с Андреем.

Марина нервно сцепляет пальцы.

— Андрей мне не нравится, — тихо говорит она. — И не просто «не нравится» — он опасен.

— Опасен? — я хмурюсь. — Что ты имеешь в виду?

Внутри всё сжимается.

Неужели я что‑то упустила?

Он что…

— Он приставал ко мне, когда я оставалась с Милой, — Марина поднимает на меня глаза, в них читается искренняя тревога. — Сначала просто комплименты, потом руки распускать начал. Я его несколько раз отшивала, а он всё равно… В последний раз, когда я отказалась посидеть с Милой в выходные, он так на меня посмотрел, что у меня мурашки по коже побежали. Я испугалась за себя. А если бы он так же начал вести себя с Милой? — бросает она. — Ну нет! А о твоем муже ты всегда положительно отзывалась, если не вспоминать про его запрет работать.

Кровь отхлывает от лица.

Чувствую, как внутри поднимается волна паники, сменяющаяся холодной яростью.

Как я могла не заметить?

А он ведь спрашивал меня частенько про Марину…

Я не придавала значения.

Как могла доверить ему свою дочь хотя бы на минуту?

— И тогда я вспомнила про Якова, — продолжает Марина. — Твой номер был указан как контактный… Я дала его врачу, ну и сама привезла Милу ему, — выдает она, натянуто улыбнувшись. — Танюш, я не хотела тебя подводить. Но оставлять Милу с Андреем было нельзя. А Яков… Он её отец. И он, кажется, действительно хочет быть рядом.

Закрываю глаза, пытаясь осмыслить услышанное.

В груди бушует буря эмоций. Страх. Вина. Облегчение, И растерянность…

Значит, Марина поступила правильно.

Она защитила Милу. От того, кто казался надёжным, но оказался угрозой.

А Яков — да. Здесь она сделала правильный выбор?

Но тут же в голове всплывает другой вопрос.

А Яков? Можно ли ему доверять?

Андрей тоже казался мне хорошим, но оказался..

А вот бывший муж… Тот самый, который когда‑то хотел запереть меня дома, лишить работы, свободы…

Ох! И так голова болит! А здесь еще это!

— Ты правильно поступила, — наконец шепчу. — Прости, что сорвалась. Просто… всё это так неожиданно.

Марина берёт меня за руку.

— Я знаю, — мягко говорит она. — Но посмотри на это с другой стороны. Яков заботится о Миле. Она светится рядом с ним. Может, это шанс для вас всех построить семью? Для тебя, для неё, для него…

Вздыхаю.

В словах подруги есть доля правды. Мила действительно выглядит счастливой. И Яков… Он терпелив с ней, внимателен.

Может, годы изменили его?

Может, он действительно готов стать хорошим отцом?

А если нет?

Если он снова станет тем же человеком?

Если разочарует Милу?

Но Мила уже привязалась к нему. Уже верит, что у неё есть папа. И я не могу отнять у неё эту радость. Не сейчас, когда сама так слаба.

— Посмотрим, — тихо отвечаю. — Сначала мне нужно поправиться. А там… Там будем решать по ходу дела.

— Вот и правильно, — говорит она. — Главное, выздоравливай. А остальное как‑нибудь уладится.

Киваю, чувствуя, как усталость снова накрывает меня волной.

Все это красиво на словах, но… все мы надежды на то, что всё может сложиться иначе. Что мы сможем построить что‑то новое — втроём. Или даже вчетвером, если Яков действительно изменился — только моя фантазия.

Я не нужна Якову. И он не нужен мне как муж. Как мой тюремщик, который закроет меня в новой камере.

Дорогие, у меня сегодня день рождения! Поэтому сегодня на все скидки... столько сколько мне лет!- 27% на все!