Глава 7

Яков

Выхожу из больницы все еще на взводе. Глубоко вдыхаю свежий воздух и пытаюсь унять внутреннюю дрожь. Руки всё ещё слегка подрагивают после стычки с тем типом, который обидел Милу и Таню.

Перед глазами снова и снова всплывает момент, как моя девочка падает, её глаза наполняются слезами, а в голосе столько ярости и страха…

Как он посмел?

Как вообще можно поднять руку на ребёнка?

Да ещё намоегоребёнка…

Ладно, он обидел Таню. Она сама впустила его в свою жизнь и взрослая женщина. Хотя и за нее прибить урода хочется. Но Мила… беззобидная малышка!

Убить хочу!

Что чуть и не сделал, когда ворвался в палату.

Услышал всхлип Тани, сложил дважды два и дальше все как в тумане…

По дороге к машине достаю платок и вытираю лоб.

Нужно взять себя в руки. Мила не должна видеть меня взвинченным.

Водитель и Мила ждут меня у машины. Первый уже успел найти общий язык с Милой. Они увлечённо играют в крестики‑нолики на листке бумаги. Виктор рисует поле, объясняет правила, а Мила, сосредоточенно высунув кончик языка, ставит очередной крестик.

— Папа! — замечает меня она и тут же бросает игру, вскакивает и бежит ко мне. — Папа, смотри, я почти выиграла!

Она прыгает в мои объятия, обнимает за шею, прижимается всем телом.

Крепко держу ее, вдыхаю запах детских волос, и вся злость куда‑то уходит. Остаётся только тепло и острая, почти болезненная любовь к этому маленькому человечку.

— Молодец, — улыбаюсь я, целуя её в макушку. — Ты у меня самая умная и самая смелая.

Аккуратно сажаю Милу в детское кресло, застёгиваю ремни. Она болтает ногами и рассказывает, как правильно ставить нолики, чтобы выиграть. Я слушаю, киваю, иногда вставляю короткие реплики, и чувствую, как сердце понемногу успокаивается.

— Виктор, — обращаюсь к водителю, когда мы наконец трогаемся с места. — Отвезите нас домой. И, пожалуйста, остановитесь у магазина. Нужно купить мороженое. Шоколадное, да, принцесса?

— Да! — радостно кивает Мила. — И клубничное! И ещё то, с орешками!

— Всё купим, — обещаю ей.

Пока едем, достаю телефон.

Пальцы сами набирают номер Эльзы, жены моего младшего брата.

Она единственный человек, которому я могу выговориться и показаться слабым. Несмотря на то, что в прошлом я поступил с ней не лучшим образом, она всё равно осталась рядом, поддерживает, когда мне было плохо.

Если бы не она, то я сейчас я был полной одиночкой. Отца и матери давно нет. Именно Эльза уговорила брата помириться со мной, и всячески старается сглаживать углы между нами.

Она единственный человек перед которым я могу показать свою слабость. Она не осудит, не высмеет. Поддержит. Поймет. Поможет.

Эльза отвечает почти сразу.

— Яков? — её голос звучит тепло и спокойно. — Что случилось?

— Мне нужно с кем‑то поговорить, — признаюсь ей честно. — Просто выговориться. Ты сможешь?

— Конечно, — без колебаний отвечает она. — Через час мои дети уснут, и я буду свободна. Набери меня тогда, хорошо? Мы спокойно пообщаемся, без того, чтобы я отвлекалась.

— Спасибо, — искренне говорю я. — Ты… ты лучшая.

— Ерунда, — мягко смеётся Эльза. — Мы же семья. Даже если иногда ведём себя не как идеальные родственники. Я знаю какого быть одной…

— У тебя всегда была Анна, — напоминаю про ее сестру, но слышу лишь вздох.

Мы оба понимаем, что она про ощущения, когда рядом нет того, кто тебя выслушает и поймет. Нет родителей, которые поделятся мудростью или отговорят от глупостей.

Отключаю звонок и бросаю взгляд в окно.

Всё кажется каким‑то нереальным, словно я наблюдаю за чужой жизнью со стороны. Но Мила рядом. Она что‑то напевает, рисует на запотевшем стекле, и это возвращает меня в реальность.

Реальность, где у меня теперь есть дочь. Где помимо дочери есть еще один человек, о котором я забочусь. Тот, с кем меня развела жизнь и вновь свела.

— Пап, а мы завтра опять к маме поедем? — спрашивает Мила, поворачиваясь ко мне.

Юла устала сидеть спокойно и молча.

Но я уже привык к такому.

— Конечно, поедем, — киваю ей, взяв крошечную ручку в свою. — Каждый день будем её навещать, пока она не поправится.

— Ура! — она хлопает в ладоши. — Я ей расскажу, как мы с тобой дрались с плохим дядей!

— Мы не дрались, — осторожно поправляю. — Я просто объяснил ему, что нельзя обижать маленьких девочек.

— А он плохой! — настаивает Мила. — Он маму расстраивал!

Внутри всё сжимается.

Она права. Тот тип каким‑то образом связан с Таней, и он её расстроил. А я не был рядом. Не смог защитить сразу. Но теперь всё будет иначе. Только я должен понимать что к чему.

— Ты права, он плохой, — соглашаюсь, не зная как спросить про этого урода. — Но теперь он тебя не тронет. Я обещаю.

— Хорошо, — Мила удовлетворённо кивает и снова принимается рисовать на стекле.

— Мила, а что это за дядя был?

— Мамин друг, — отвечает она. — Плохой друг.

— А давно мама с ним дружит?

— Да! — кивает Мила. — Он живёт в доме рядом, где мы с мамой живём. Он много раз с мамой гулял, когда она гуляла со мной. Сначала маме он не нравился. Мы постоянно от него в прятки играли. Я даже слышала, как мама говорила Марине, что он прилипала. Но потом, когда мы с мамой заболели, он приносил нам лекарства. И тогда мама с ним подружилась… Наверное…

Мила на мгновение задумывается, хмурит брови, словно вспоминая что‑то неприятное.

— Но он всё равно плохой, — решительно заявляет она. — Очень плохой. Он обидел Марину. Я видела, как Марина плакала после того, как с ним поговорила. А ещё он злой. Он обижает дворников!

— Обижает дворников? — удивлённо переспрашиваю.

— Да! — горячо подтверждает Мила. — Например, дядю Стёпу, который подметает детскую площадку и дородки. Дядя Стёпа очень хороший, он всегда даёт мне шоколадные батончики. И другим деткам тоже даёт. Играет с нами и дает своей метелкой мести. А Андрей на него кричал. Просто так кричал! А дядя Стёпа хороший! Все его любят! Он всегда хорошо подметает, чтобы нам было чисто играть.

Девочка возмущённо вздыхает, сжимает кулачки.

— Я не люблю маминого друга. Он не добрый. Он только притворяется добрым, а на самом деле злой. Мама тоже его не любит! Она даже с ним больше дружить не хочет!

Слушаю Милу, и внутри всё холодеет. Её простые, детские слова складываются в тревожную картину. Значит, Андрей не просто знакомый. Он давно рядом с Таней.

Но кажется они расстались. Если Таня с ним больше не “дружит”.

Включила мозг значит.

— Понятно, — тихо говорю, поглаживая Милу по голове. — Значит, дядя Андрей не такой хороший, как кажется.

— Точно! — радостно подхватывает Мила. — А ты хороший, папа. Ты не кричишь на дворников и не обижаешь маму.

Её искренняя вера в меня заставляет сердце сжаться. Я должен оправдать это доверие. Защитить их обеих. И Милу, и Таню.

— Спасибо, принцесса, — улыбаюсь ей. — Я постараюсь быть самым хорошим папой на свете.

— Ты уже самый лучший! — заявляет Мила и снова принимается рисовать на запотевшем стекле.

Мы подъезжаем к магазину.

Беру Милу за руку, и мы идём выбирать мороженое. Она долго выбирает, спорит сама с собой.

— Клубничное — оно вкусное, но шоколадное тоже вкусное… — рассуждает, выбирая, хотя задачи выбирать я не давал. Лишь попросил указать пальчиком на то, что нравится. — А орешки — они хрустящие!

— Берем все три, — говорю продавцу. — И ванильное давайте тоже, — добавляю для себя. Люблю пломбир полить медом.

По дороге домой Мила ест рожок клубничного мороженого, размазывает его по пальцам. И весело хихикает, когда оно капает на одежду.

Вытираю ей лицо салфеткой, помогаю справиться с упаковкой, а сам думаю о предстоящем разговоре с Эльзой.

Теперь я понимаю ещё лучше, почему Таня так резко отреагировала на Андрея. И почему Марина предпочла отдать Милу мне, а не ему. Этот человек опасен — и для Тани, и для Милы.

Как объяснить Эльзе то, что творится у меня внутри? С одной стороны, я счастлив, что наконец‑то нашёл дочь. Что она называет меня папой, верит мне, тянется ко мне. С другой я до сих пор злюсь на Таню за то, что она скрыла Милу.

И я боюсь, что опять всё испорчу. Что не справлюсь с ролью отца. Что не смогу дать дочери то, что должен дать. Что время упущено.

А ещё этот Андрей… Теперь я точно знаю, что он не просто неприятный тип. Он представляет реальную угрозу. Нужно выяснить о нём как можно больше. И принять меры, чтобы он больше никогда не приблизился к Тане и Миле.

В голове столько вопросов, а ответов почти нет. Но одно я знаю точно. Я не позволю никому навредить моим девочкам. И Таня к ним относится. Она мать моей дочери. И если мы не вместе, это не значит, что я не должен о ней заботится.

Когда мы приезжаем домой, Мила уже засыпает на ходу. Я несу её на руках, укладываю в кровать, укрываю одеялом. Она бормочет что‑то про маму, про мороженое, про уток в парке, про дядю Стёпу и его шоколадные батончики, и наконец затихает.

Осторожно выхожу из комнаты, закрываю дверь и смотрю на часы.

Пора звонить Эльзе.

Набираю её номер. Гудки тянутся долго. Или мне так кажется из‑за волнения. Но Эльза отвечает сразу, будто ждала моего звонка.

— Я готова слушать, — говорит мягко, и судя по звукам наливает себе чай. — Что тебя тревожит?

Делаю глубокий вдох и начинаю рассказывать. Сначала про Милу. Как впервые увидел её, как она назвала меня папой. Вспоминаю тот момент во всех деталях.

— Представляешь, она просто подошла и сразу назвала меня папой, — продолжаю пораженно. — Я был так растерян… Тут Таня и авария, здесь Мила… Голова кругом!

На другом конце провода слышится тихий вздох. Эльза на мгновение замолкает, а потом её голос звучит совсем иначе. Теплее, радостнее, почти ликующим.

— Яков… — произносит она чуть дрожащим голосом. — Как же я рада это слышать! Правда, искренне рада. У тебя есть дочь! У тебя теперь есть семья. Настоящая семья. Ты даже не представляешь, как я за тебя счастлива.

Её искренняя радость неожиданно трогает меня до глубины души. Хотя ничего иного я от нее услышать и не рассчитывал.

— Спасибо, Эльза, — тихо отвечаю ей. — Честно говоря, я сам до конца не могу в это поверить. Всё происходит так быстро…

— Это не быстро, — уверенно возражает она. — Это вовремя. Судьба дала тебе второй шанс, и ты его не упустил. Ты нашёл дочь, ты готов её принять, защищать, любить. Это самое главное.

Делаю паузу, провожу рукой по лицу.

— А еще эта авария… — продолжаю, и голос чуть дрожит. — Когда я узнал, что Таня в больнице, внутри всё оборвалось. Я вдруг понял, что не могу потерять ее… Но и простить не могу…

Болтаю без остановки. Выливаю на невестку все то, что на душе. Описываю стычку с тем типом у больницы. Как увидел, что он напугал Милу, как что‑то во мне взорвалось от ярости. Рассказываю про Андрея, который появился в палате Тани, про её реакцию на него.

— Она так побледнела, Эльза… — говорю я. — И этот ее голос. У меня будто…. будто что‑то внутри щёлкнуло, отключило мозг. Я не мог не побежать к ней. Просто не мог. Что‑то внутри словно бы отключило все разумные доводы, все «надо подумать», «надо взвесить». Осталась только одна чёткая команда. Бежать. Спасать. Быть рядом. Я даже не успел осознать, что делаю. Ноги сами понесли меня обратно в больницу.

Замолкаю на мгновение, заново переживая тот момент. Вижу перед глазами бледное лицо Тани, её дрожащие губы, слышу этот слабый всхлип, который будто ножом полоснул по сердцу.

— Это было… первобытно, что ли, — продолжаю. — Как инстинкт. Я вдруг понял, что готов на всё ради неё. Не ради себя, не ради каких‑то старых обид или амбиций — ради неё и Милы. Ради того, чтобы они были в безопасности. Чтобы знали, что есть кто‑то, кто их защитит. Даже если они сами пока не готовы это признать. Даже если Таня всё ещё видит во мне врага.

Эльза долго молчит на том конце провода. Потом говорит — тихо, но твёрдо:

— Яков, ты сейчас описываешь то, что называют отцовской и мужской ответственностью. Настоящей ответственностью, которую берет мужчина сам, а не потому что должен. Некоторые даже называют это взрослением. Поздравляю!

Её слова бьют точно в цель.

Я знаю, что она права.

— Но я всё ещё боюсь, — признаюсь тихо. — Боюсь, что справлюсь. Что… я боюсь того, что впервые в жизни не знаю, что делать. Я четко понимаю, что Таня будет жить со мной и Милой. Что я не буду с ней. Но и других мужчин я к ней подпустить не смогу. Выйдет: и сам не ем, и другим не даю.

— Мне кажется ты ошибаешься, — хмыкает она. — И твои поступки уже об этом говорят.

— Думаешь, смогу допустить ее отношения с другими?

— Ага, конечно, — хохочет она. — Яков, ты ее любишь… Может сейчас и обижен на нее, но ты ее любишь. И то, что ты побежал к ней, уже о многом говорит. О том, что внутри, и ты от себя прячешь.

— Не думаю.

— Время покажет, — коротко бросает. — Но сейчас ты делаешь правильные шаги. Ты признал дочь. Ты защищаешь их обеих. Ты ищешь поддержки, вместо того чтобы замыкаться в себе. Это очень хорошо!

— Ладно, — бросаю с вызовом. — Даже если я что-то чувствую. Думаешь, ей я нужен?

— Нужен. Поверь мне. Дай ей время, — говорит она. — И не дави. Таня должна сама прийти к решению. А пока просто будь рядом. Покажи, что ты надёжен. Что ты не исчезнешь, когда станет трудно. И с Милой будь честен. Отвечай на её вопросы. Не скрывай, что у вас с Таней непростое прошлое. Дети чувствуют фальшь. Но ты скоро ты сам поймешь, что я права. У вас все получится, если немного постараться.

— Не знаю, Эльза…

— Знаешь, Яков, — говорит она с тёплой улыбкой в голосе. — Я так счастлива за тебя. У тебя есть дочь. У тебя есть еще один шанс создать настоящую семью. Это такой дар! Береги его. Цени каждый момент с Милой. И дай шанс себе и Тане. Может быть, из этого вырастет что‑то большее.

Когда разговор заканчивается, я чувствую себя гораздо лучше. В голове проясняется, а страх отступает. Вместо него появляется куча других вопросов, но с этим разберемся позже.

А еще появляются мысли о том, что у нас с Таней может все получится снова. Только в этом случае впереди очень много работы.

Завтра мы с Милой снова поедем к Тане. Мы будем рядом, пока она не поправится. А потом… Потом будем решать проблемы по мере их поступления.

Но хочу ли я быть с Таней?

Смогу ли простить ее вранье?

Татьяна

Сижу у окна, поджав ноги, и смотрю на капли дождя, стекающие по стеклу. В палате тихо. Только тиканье часов, да далёкие голоса медсестер в коридоре.

После того, как я пришла в себя прошло уже больше недели, но тело всё ещё ноет, а голова будто набита ватой. Но физическая боль ничто по сравнению с тем, что творится у меня внутри.

Дверь тихонько приоткрывается, и в палату заглядывает Марина. Она навещает меня каждый свой выходной.

— Можно? — спрашивает она, и я киваю.

Она входит, ставит на тумбочку пакет с фруктами и садится рядом на стул. Её взгляд сразу цепляется за гору гостинцев: коробки конфет, пакеты с игрушками, фрукты, книги с яркими обложками — всё это принёс Яков и Мила для меня.

— Ну и ассортимент, — присвистывает Марина. — Твой бывший явно решил скупить половину магазина для тебя.

Молчу, только крепче сжимаю край одеяла.

— Что случилось, Танюш? — Марина наклоняется ко мне, берёт за руку. — Ты бледная какая‑то. Опять боли?

— Нет, — качаю головой. — Не в этом дело.

И тут меня прорывает. Слова льются потоком, будто плотину прорвало.

— Мила всё больше привязывается к нему. Слушается его, бежит к нему по одному его взгляду, улыбается ему… А я… Я чувствую, что она уже не совсем моя. Она стала папиной дочкой. И я боюсь, Марина… — признаюсь, чувствуя вновь слезы на лице. — Боюсь, что он заберёт её. Что не даст нам быть вместе. Что отомстит мне за всё — за то, что скрыла Милу, за то, что не хотела его видеть рядом… Поступит со мной также.

Голос дрожит. В горле ком. Отворачиваюсь к окну, чтобы подруга не увидела слёз.

Марина молчит несколько секунд, потом тихо говорит:

— Танюша, послушай меня. Да, он ведёт себя активно. Да, Мила к нему тянется. И это нормально, он её отец. Но ты её мама. И никакая сила на свете не отменит этого.

Она берёт с тумбочки плюшевого медведя, которого принёс Яков, и крутит его в руках:

— Посмотри на всё это, — кивает она на подарки. — Думаешь, человек, который хочет тебя наказать, будет так заботиться о своем обидчике? Будет каждый день приезжать, привозить гостинцы, провозить дочь каждый день? Оплачивать все твои больничные расходы?

— Может, он просто хочет показать, какой он хороший, — тяну, пожав плечами. — А потом… потом он скажет, что лучше справляется и заберет ее?

Марина качает головой.

— Вряд ли, — тянет, поморщившись. — Послушай, я видела, как он на тебя смотрит. И вчера пока мы ждали тебя с процедур, он и подушку тебе взбивал. И убирал сам лично. Он о тебе заботится. Не стал бы человек делать такое для того, кого хочет наказать. Кому хочет сделать больно.

— Не знаю, — тяжело вздыхаю. — Просто мне страшно… Неизвестность пугает.

— Тогда может лучше действовать на опережение? — подсказывает и, понизив голос, шепчет: — Подкати к нему. Пусть влюбится в тебя опять. Тогда точно не бросит. Будете опять семьей.

— Добровольно идти к эту клетку опять?

— Ну тут уж сама выбирай, — хмыкает. — Либо в клетку, либо ждать наказания.

— Тем более, что она сказал, что я ему не нужна.

Ответить мне, Марина не успевает.

В палату раздаётся стук, и дверь приоткрывается. Первой сбегает моя дочь, а следом за ней Яков.

Дочь, увидев меня, радостно вскрикивает.

— Мама!

Она бросается ко мне, залезает на кровать, обнимает за шею.

— Мам, смотри, что папа купил! — она достаёт из своего рюкзачка новую книжку с картинками. — Он мне уже две главы прочитал в машине! А завтра мы пойдём в кафе с гусями! Там можно будет их даже погладить.

Яков стоит у двери, наблюдает за нами. На лице осторожная улыбка. Он кивает Марине, потом смотрит на меня.

— Привет, — говорит тихо. — Мы ненадолго. Просто хотели тебя навестить.

Киваю в ответ, глажу Милу по голове, но внутри всё сжимается.

Мила так счастлива рядом с ним…

А что будет, когда она поймёт, что мы не семья?

Что папа и мама не живут вместе?

Марина незаметно толкает меня в бок, привлекая внимание.

— Видишь? — тихо шепчет. — Он не пытается её у тебя забрать. Он пытается быть отцом. И, похоже, хорошим отцом.

Мила тем временем уже устроилась у меня под боком, листает книжку, показывает картинки.

— Вот, мам, смотри — это слон! А это жираф! — пальчиком указывает в книгу. — Папа сказал, мы поедем в зоопарк, когда ты поправишься!

Яков подходит ближе, ставит на тумбочку ещё один пакет.

— Тут бульон. Сам варил, — объясняет он строго. — Мой фирменный волшебный бульон для быстрого выздоровления. И ещё фрукты.

Он говорит это мне, но смотрит на Милу, на то, как она прижимается ко мне. В его глазах что‑то мелькает то ли тоска, то ли вина.

— Спасибо, — выдавливаю.

Марина встаёт.

— Ладно, я пойду. Вам надо пообщаться. Танюш, я завтра загляну, ладно?

— Да, спасибо, — бросаю ей на прощание.

Когда Марина выходит, в палате повисает неловкое молчание. Мила увлечённо листает книжку, а мы с Яковом смотрим друг на друга.

— Она очень по тебе скучала, — наконец говорит он. — Каждый день ждет момента, когда приемные часы будут.

— Я тоже жду эти часы… — начинаю и замолкаю.

Он кивает, будто понимает всё без слов.

— Мы будем приезжать каждый день, — обещает он. — Пока ты не поправишься. И потом… потом будем что‑то решать. Вместе. Не бойся.

Его слова звучат неожиданно твёрдо и уверенно. И в этот момент я вдруг понимаю, что, может быть, Марина права.

Может быть, он действительно не собирается мстить. Может быть, он просто пытается быть рядом — и для Милы, и, возможно, для меня.

Мила поднимает голову.

— Мам, а ты скоро пойдёшь домой?

— Скоро, солнышко, — глажу её по волосам. — Очень скоро.

— Тогда мы все вместе пойдём в зоопарк! — радостно объявляет она. — Правда, папа?

— Правда, — улыбается Яков. — Все вместе. Но маме нужно будет больше отдыхать.

Я смотрю на них. На дочь, которая светится от счастья, и на мужчину, который когда‑то причинил мне столько боли, а теперь стоит здесь и обещает, что всё будет хорошо. И впервые за долгое время во мне просыпается робкая надежда.

Может быть, мы действительно сможем стать семьей. Настоящей семьей.

Может стоит… попытаться что-то сделать?