Глава 16

А по борщаму меня всегда бяла пятерка. Даже шестерка. Я никогда не кладу свеклу в зажарку. Тушу ее отдельно с щепоткой сахара и уксусом. Она получается рубиново – красной. И в конце варки я добавляю толченый с салом чеснок и много зелени петрушки. И пампушки обязательно. С чесночным маслом.

И сейчас кухня пахнет так вкусно и уютно, что мне жутко хочется остаться. Но я понимаю, что эти мечты утопичны.

– Останься, – Егор сидит на высоком табурете, уставший и совсем не похожий на злобного огра, которым он был каких-то десять часов назад. Тихо ткают старомодные часы на стене, небольшие бра светят тускло, словно свечи в канделябрах. Свет пляшет и преломляется. За окнами летят легкие хлопья снега.

– Назови мне хоть одну причину, чтобы я согласилась.

– Ванька будет счастлив, – он отводит взгляд. Все понятно. Это глупая затея. И даже обсуждать ее бессмысленно. И он это прекрасно понимает.

– И что из этого выйдет? Мы совсем не знаем друг-друга. Как случайные попутчики в поезде. Встретились, что-то друг про друга узнали поняли и разошлись. И скорее всего мы не увидимся больше никогда. Ты не вспомнишь обо мне, едва за мной дверь закроется, а я… Продолжу жтить, как жила. Но если я останусь, мы сломаем Ваньку. Ты наиграешься в радушного хозяина, а я снова попаду в кабалу, еще более безвылазную, чем с мамой и братом. Я тебе не нужна, Егор. И ты это знаешь.

– Я просто не могу отпустить прошлое. И боюсь… ТЫ когда на балкоон выскочила, я до слепоты испугался. Я испугался, ячто все повторится. Я…

– Ты хотел, чтобы я тебя выслушала. Мои уши в твоем распоряжении. Но о большем не проси, если сам не уверен, что всем нам это нужно, – я улыбаюсь натянуто. Мне не хочется видеть слабость этого громадного хищника. Я хочу уйти отсюда, сохранив в памяти образ ехидного злобного огра. Так мне было бы проще. Но я не могу уйти, не сдержав обещания. Я просто помощник Деда Мороза, и все. И время мое выходит. Мне пора возвращаться из странной сказки в мою реальность.

– Ты права. Но я и без исповеди уже понял, что нужно делать дальше и как жить.

– Она с балкона выпала, да? – он может хорохориться, но я же вижу, что великан все еще болен. У него в глазах отражается душа, искореженная и не верящая в сказку.

– Она пила. Динку из-за пагубной привычки выгнали из бадета. А мне все время было некогда заметить, что происходит с нами. Я работал, карьеру строил. Стал донецентом кафедоы хирургии, до профессора шаг… А она… Ей скучно стало.

– Развые так бывает? Если у нее был Ванька, разве могло стать скучно?

– Я виноват, Ника. Во всем. Порчувствовал себя почти богом, подумал, что мне дозволено все. А она слабой оказалась.

– Ты ее не любил?

– Любил, когда-то. Потом, ну не знаю, я женщину встретил другую, потом еще одну. Новые эмоции, ощущения. И потом, возвращаясь домой я видел невменяемую бабу, от которой тень прежней Динки осталась.

– Она узнала?

– Я узнал. Узнал, что мой сын один остается ночами. Она мне мстила. Глупая несчастная… – горькая усмешка великана похожа на маску. Страшно мне. Боль толчками выходит из каменных губ мужчины, острая и колючая, как ледяные иглы. – Новый год был. Я вернулся домой, пьяный, злой и куражный. Нашел Динку в ее привычном уже состоянии. Она даже не отрицала, что шляется черте с кем по ночам. Я дальше не помню, ослеп от злости… Она выскочила на балкон. А потом…

Я не дышу. Я не могу пошевелиться. На меня словно свалился весь этот многолетний чужой груз. Неужели он…

– Она от меня убегала поскользнулась… Под балконом лежали дрова, куча дров, только привез, не успел раскидать. Перелом шейных позвонков, пневмоторакс. Дина упала неудачно. А я… Я с тех пор не прикасаюсь к спиртному. Я врач не смог ей помочь. И оперировал ее другой врач, потому что у меня руки тряслись, мать их. Ты слышишь, я оказался не светилом и доктором от бога, как мне пели в уши, а обычным трусом и слабаком. Врач, блин, колхозный грач. Она умерла на оперцционном столе в двеннадцать часов ночи, тридцать первого декабря. Я констатировал смерть. Через неделю я уволился из клиники. И знаешь, меня только Ванька немного оживил. А теперь ты пришла, и все перевернула. И я больше не знаю, что правильно, а что нет.

– Правильно не жить прошлым. Ты считаешь, что виноват ты один? Знаешь, очень трудно винить того, кого больше нет. Ты идеализируешь свою Дину. Я банальность скажук, наверное, но в семейных несчастьях виноваты оба всегда. Твоя Дина была слабой и эгоистичной. Она любила не тебя и не сына, хотя я не понимаю, как такое возможно. Она оплакивала себя, и убивала твою к ней любовь. И это не месть была, а обида нереализовавшей свои мечты девочки.

– Она сбежала от меня туда, где я не могу у нее вымолить прощение.

– Оно тебе не нужно, Егор. И спасти ты ее не мог, и ты это понимал тогда, когда не стал оперировать, и понимаешь сейчас. Нельзя спасти того, кто этого не желает. Она ведь не поскользнулась? И не ты ее столкнул, я права? Она хотела тебя уничтожить любым способом, и у нее это получилось.

Он молча отвел глаза. Надо же, я не часто попадаю в точку. Прав был Лев Толстой. Все несчастные семьи несчастливы по своему. Глупая Дина разрушила великана. Слабая женщина, так глупо распорядившаяся своим счастем.

– Проверь Ванюшку, Егор, а я пока доварю борщ.

– Спасибо тебе, дедморозиха. Ты не исчезай только. Я провожу тебя, ну и заплачу, как обещал, – боль из его глаз уходит. И я вижу черную пустоту. Даже сильным хищникам нужно пережить крах трагедии, и перерождение. Он уснет сейчас рядом с сыном, я это знаю. Как знаю и то, что не сдержу слова, которое сейчас дам.

– Конечно дождусь, – улыбаюсь я, а у самой в душе бушует буря, пострашнее той, что завела меня в эту великанью избушку, затерянную во мраке тяжести воспоминаний. И привел в нее меня крошечный огонек, рыжий и трогательный, загадавший желание, чтобы его папа расколдовался и превратился из страшного огра в прекрасного принца. Только вот тыквам невезучим, принцы не светят. А долгие проводы, лишние слезы. – Еще же пампушки допечь надо.

Чесночные булочки доходят в покореженной взрывом духовке. За окнами разгорается яростный рассвет. Мне пора. Я свое дело сделала.

Поднимаюсь в детскую. Два мужчины – маленький и большой, похожие друг на друга как две капли воды, спят и видят волшебные сны.

– Ложкой снег мешая, – тихо шепчу я. Накидываю плед на совсем не страшного и не злого великана. Он улыбается, что-то бормочет сквозь сон. Прижимаюсь губами к бородатой щеке. – Все будет хорошо. Вы будете счастливы.

Спускаюсь вниз, накидываю уже привычный мне тулуп, шапку дареную, рукавички.

– Пока, – треплю по загривку Бантика, который лениво шевелит обрубком хвоста. – береги их.

Дверь закрываю за собой. Под ногами хрустит снег, похожий на сахарные кристаллики. Ели все в инее, красивые и величественные. А щеки жжет от предательских слез. Но сказка закончилась. И я возвращаюсь в свою жизнь. Мама меня ждет, и маленькая квартирка, которую мне подарила бабушка. Я же печка, и мне не положены зачарованные принцы, которым что-то там показалось. Максимум Саня гном, оказывающий мне знаки внимания только в периоды загулов. А еще, я наверное, заведу себе кошку. А сегодня все таки наряжу елку. И загадаю желание. А вдруг…