Глава 39-40

Ночь будет долгой

Налила в чашки заварку и кипяток, придвинула к гостье сахарницу и кивнула на розетки с вареньем.

— Может, вы есть хотите? — спросила я.

— Нет-нет, — помотала головой Надежда.

Она вытащила из сумочки телефон и посмотрела, сколько времени.

— В садике ужин уже прошел, — вздохнула она.

— Я сейчас приду, — ответила я, — отлучусь на пару минут.

Накинула на себя пуховичок, сунула ноги в сапоги и отправилась домой. Ребятня моя уже поужинала и занималась своими делами. Отлила в маленькую кастрюльку несколько половников щей, нарезала хлеба, взяла баночку сметаны, тарелки с ложками. Всё это постаралась уместить в руках и потопала обратно в летнюю кухню, боясь что-нибудь потерять по дороге.

Поставила на печку кастрюльку со щами, на стол тарелки с ложками и хлеб. Надежда за то время, пока я ходила, съела половину варенья в розетке.

— Сейчас ужинать будем, — сказала я, стаскивая с себя пуховик.

По всей кухне разлился аромат щей. Женщина сглотнула слюну. Отказаться была не в силах, так ей хотелось есть.

— Олюшка, наверно, еще едет, — вздохнула она.

— Не факт, — пожала я плечами.

— Ну да, может, и доехала уже.

— Не факт, — хмыкнула я.

— Нет, точно доехала, у нее машина, знаете, какая хорошая, мы до вас за двадцать минут домчались, — махнула пухлой ручкой Надежда.

— Так Олюшка кричала, что за час до нас докатили, — усмехнулась я.

— Да это она так, преувеличивала.

Налила щец в тарелки и придвинула к Надежде хлеб.

— Угощайтесь, — предложила я.

— Ой, как-то неудобно, — вздохнула она, положила ложку сметаны в суп и откусила кусок хлеба.

— Вы кушайте, кушайте.

— Мне Олюшка говорит, чтобы я в гостях ни у кого не ела, — сказала Надя, отхлебывая горячий суп. — Ой, как вкусно.

— Так до завтрашнего утра голодным будет тяжко находиться, — ответила я.

— А вам тут не страшно жить? Вон какие-то типы крутятся около вашего дома? — поинтересовалась Надя.

— Нет, не страшно, — улыбнулась я, — типов этих я знаю, нормальные ребята.

— Но все равно как-то некомфортно одной жить, — повела она плечами.

— Почему одной? — удивилась я. — Сейчас вот муж должен приехать, дома дети уроки учат, собака есть, кот, даже два кота, козы, куры.

— У вас есть семья? — теперь пришло время ей удивляться.

— Да.

— А я думала, у настоящей ведающей нет семьи.

— Много вы видели настоящих? — с улыбкой спросила я.

— Да кто же его знает, настоящие они были или нет, — она снова отхлебнула суп с ложки. — Но щи у вас потрясающие.

Олюшка тем временем плутала по бескрайней степи, съезжая с одной дороги на другую. Она никак не могла добраться до трассы. Навигатор каждый раз посылал ее в разные стороны. В конце концов она остановилась и решила позвонить Валере, чтобы он ей помог выбраться. Сунулась в сумку, а телефона нет. Все перерыла, даже вывалила на сиденье содержимое, но его все равно не было. Тут она вспомнила, как уронила его в сугроб.

— Твою же мать, — зло сказала женщина, — чтобы черти побрали эту Агнету. И кругом тьма кромешная. Надо было ехать днем. Черт его знает, сколько я буду кружить по этой степи.

Она ударила кулаком по рулю. Вдруг дверь открылась, и к ней ввалился тот самый тип в фуфайке и ватных штанах с папироской во рту.

— Ой, милая, а ты права, черт знает, сколько ты будешь кружить по этой степи, — хохотнул он. — Прикурить не найдется? Хотя не надо, я сам.

Он сунул папироску в пустую ладонь, и на ее конце зажегся тлеющий огонек.

— Прекрати тут дымить, — замахала она руками. — Я не переношу сигаретный дым.

— А это не сигареты, это папиросы. Штуки с табаком и без фильтра. Ядреная вещь, я тебе скажу. К дыму придется привыкать, и к плохим условиям тоже, дорогая.

— Вон пошел вон, — Олюшка попыталась открыть дверь в машине со стороны Шелби, но она не поддавалась.

Она со всей силы ударила его кулачком в плечо.

— Сейчас, — зло проговорила женщина и стала рыться в бардачке.

Оттуда достала шокер и перцовый баллончик. Воткнула шокер в Томаса и нажала на кнопку. Он затрещал, но бес остался сидеть на своем месте с невозмутимым видом и курить папиросу.

— Не работает, что ли, — покрутила Оля в руках прибор.

— А ты на себе попробуй, — хохотнул Шелби.

Бросила прибор на заднее сиденье и брызнула на него баллончиком. Перцовый газ сразу заполнил весь салон. Ольга замахала руками, схватилась за лицо, из глаз брызнули слезы.

— Ну, тут ты сама себе виновата. Кто в закрытом помещении этой дрянью пользуется? Вещь, конечно, огонь.

Шелби забрал у нее из рук баллончик с перцовкой и побрызгал себе на шею и подмышками.

— Я теперь огненный перец, — хохотнул он.

Олюшка выскочила из машины и закружилась на месте, растирая себе глаза и нос снегом. Рядом покуривал Шелби.

— Согласись, что папиросами воняет приятней, — прокомментировал он.

— А-а-а-а, — верещала женщина, — а-а-а.

— Сама себе злобный Буратино. Я, конечно, хотел бы посмотреть, как ты на себе испытывать будешь шокер, но у тебя мозгов хватило не делать этого. А с перцовым баллончиком что-то пошло не так, — изгалялся Шелби.

— Ты можешь заткнуться? — завизжала она.

— Не вижу смысла молчать. Я же сюда приперся не для этого и явно не покурить. Ты бы салон проветрила, а то сейчас в своей моднявой шубке замерзнешь, а в машину не сядешь, там всё в перце.

Она распахнула водительскую дверь.

— Если бы ты приехала днем, то ничего такого не случилось, — спокойно сказал он. — Сейчас бы, может, со своей маманей дома чаек попивали и эклерами закусывали, а не тут бы, как ненормальная, скакала.

Олюшка подвывала и пыталась вытереть глаза влажными салфетками, от чего становилось только хуже.

— Ты вообще не читала правила пользования перцовкой? Ну конечно, а зачем? Ее для лохов же пишут, а Олюшка у нас всё и так знает.

Шелби уселся на капот и продолжил курить.

— А ночь-то сегодня какая, эх. На небе ни звездочки, всё облаками затянуто. Знаешь, чем коварен март? Днем может быть плюс, а ночью вдарит такой морозец, да еще и снег повалит, и буран начнет мести. Хочешь буран? Может, метель лучше. Давай с простого снежка начнем.

Он хлопнул в ладоши, и с неба посыпался мелкой колючей крошкой снежок.

— Отвали от меня, — снова завизжала она. — Я из-за тебя ни черта не вижу.

— Ну так ты же меня слышишь.

— Я на тебя в суд подам и посажу, — зло ответила Ольга.

— Он же памятник, кто же его посадит, — заржал Шелби. — Не, ну если так хочется, то пожалуйста, пиши. Ты вообще не задумывалась, как посреди степей к тебе в автомобиль сел человек?

— Я откуда знаю, как. Может, ты маньяк, — она продолжала тереть глаза.

— И бежал за тобой несколько десятков километров со скоростью восемьдесят км в час. Ты мне льстишь, — хохотнул Шелби. — В принципе, у тебя вся ночь впереди, так что я могу с тобой общаться до бесконечности. Знаешь, а по ночам тут бродят волки.

Глаза и нос у Ольги опухли, влажные салфетки не помогли, а еще больше усугубили ситуацию.

— Выведи меня отсюда, мне в больницу надо, а за это я на тебя заявление в полицию писать не буду, — пообещала она.

— Добрая девочка Оля, — хмыкнул Шелби. — Маму-то почему бросила?

— Доберется, — махнула Ольга рукой.

— А если нет? Если где-нибудь замерзнет по дороге или пропадет насовсем? Не жалко?

— Как это пропадет насовсем, я не разрешала этого делать, — возмутилась она.

— Да, ночь у нас с тобой будет долгой, — хмыкнул Шелби, вытащил портсигар из кармана ватных штанов и закурил еще одну папироску.

Обрезать пуповину

Пили с Надеждой чай и разговаривали. Она хвалилась дочерью, рассказывала, какая та умница и красавица.

— Вот вы не поверите, Олюшка сама всего добилась, такая она у меня упрямая и упорная. В школе была отличницей, всё на пятерки сдавала. Поступила в юридический на бюджет. Училась и устроилась секретарем в суд. Сколько она там дней и ночей провела, не счесть. Всё своим трудом. Чудом каким-то смогла устроиться после университета судьей.

— Молодец, — кивнула я, — заслуживает уважения.

— Ни денег никаких, ни блата у нас сроду не было. Я одна ее вырастила. Отец свалил в закат и никогда ей не интересовался, только иногда алименты приходили, тысяча да полтысячи, много на них разгуляешься. Я воспитательницей всю жизнь проработала, сами знаете, какая у нас зарплата. Заставила меня на курсы шитья записаться. Пришлось. Олюшка сказала, что одеваться она плохо не будет, или мать на одежду мне зарабатывай, либо шей. Вот ради нее шить и научилась. Ее одевала как куколку, да и самой подработка неплохая была.

Я сидела, слушала Надежду и не перебивала. Женщина действительно гордилась своей дочерью.

— Она и на большую квартиру нам заработала, и на машину. Хотела, чтобы я ушла с работы и дома сидела, но мне так тоскливо стало, я даже заболела, что пришлось вернуться. Да и вон она какая красивая и ухоженная, как куколка разодетая. Вот только у нас одна беда — не может найти нормального мужчину. На этапе знакомства все линяют, — тяжело вздохнула Надежда, — Даже не узнают ее толком, а сразу пятками назад. Не пойму, что это за проклятье такое на ней лежит.

— Ну а бабки, гадалки всякие, чего говорят? — поинтересовалась я.

— Говорят, что суженый ее ждет, кто-то говорит, что у нее другая миссия в жизни, а кто-то про кармический узел вещает, были те, кто сообщал, что соперница виновата, дескать, она на нее порчу навела.

— В общем, полный набор, — усмехнулась я.

— Да, — кивнула женщина, — даже нам предлагали приворожить какого-нибудь кандидата. Ольга против была, говорит, что же я, уродина какая и дура, чтобы меня вот так нельзя было полюбить. Ну и отказалась.

— Хоть здесь ума хватило, — кивнула я.

— У нас даже один раз жених был, на целых полгода задержался. Жил в нашей квартире, мы его одевали и кормили.

— У нас в смысле у вас или у нее, или он был общим на двоих? — поинтересовалась я.

Вот это «у нас» резало сильно слух.

— Нет, у нее. У меня был мужчина, но Ольга решила, что он нам не подходит, велела с ним порвать.

— И вы порвали?

— Почти, — она опустила глаза вниз, — я же не каждый день работаю, а через день. Мы с ним встречаемся. Олюшка об этом не знает.

— А у него машина есть? Может, он вас сейчас заберет?

— Машина есть, — ответила Надя задумчиво, — но Олюшка же узнает, кто меня забрал, и скандал дома будет грандиозный.

— А вы домой завтра возвращайтесь, вещички свои соберите и к Жорику под крылышко. Это же он, да? Про которого она кричала. Жилье у него есть?

— Есть. Да это он, — кивнула она, — квартира двухкомнатная, правда, хрущевка, но своя. Один живет. Давно меня к себе зовет, но как я Олюшку брошу?

— Так же, как и она вас сегодня, — спокойно ответила я, — да и взрослая у вас уже девочка. Вы себя помните в этом возрасте?

— Да, Олюшке тогда пятнадцать лет было, никакой помощи мне не было, ни пап, ни мам, ни бабок, ни дедок, всё сама.

— Ну вот. Вы же уже взрослой были. Правильно?

— Ну да, взрослой. Олюшка злиться будет, если я так сделаю, — она опустила вниз голову.

— Так вы можете просто переночевать у любимого мужчины, а не у меня на диванчике в летней кухне, а завтра уже решите, ехать вам домой за вещами или возвращаться насовсем. Вы просто не скажете Ольге, где ночевали, вот и всё. Разве она сможет проверить, были вы ночью у меня или у своего Жоры?

— Вы не понимаете, она умеет выпытывать информацию, у нее на суде даже матерые преступники раскалываются, — Надя положила руки на колени и стала рассматривать аккуратные ногти.

— Ну и что? Что с этого? Умеет и умеет, молодец, пусть дальше этим занимается. Что с того, что она узнает, где вы ночевали? Вы же не школьница давно, да даже не студентка, мужу не изменяете, еще не старая и вполне себе привлекательная женщина.

— Вы так думаете? Но мы решили, что пока она замуж не выйдет, никаких мужчин у меня не может быть.

— Ой, давайте я вам пуповину обрежу, а то прям раздражаюсь на вашу «мы». Все равно ваша дочь за прием деньги заплатила. Хоть так отработаю их, — сказала я.

— Как обрежете? — не поняла Надежда, — Она вроде обрезана. Или я чего-то не понимаю?

— Не обрезана она у вас. Висит уже сколько лет, гниет уже, оба организма отравляет.

— Хотите сказать, что из-за этого Олюшка не может себе мужчину найти?

— И из-за этого тоже, — кивнула я, — дала бы она вам свободы, и сама освободилась.

— Я согласна, — Надя радостно закивала.

— Только дайте мне слово, что после этого позвоните Жоре и расскажете, где вы находитесь. Дальше сделаете так, как он решит, и перечить ему не будете. Хорошо?

— Я согласна на всё, лишь бы Олюшке было хорошо, — она приложила руки к груди и засияла.

— Но вот и ладненько. Сейчас я за инструментом своим схожу, да быстренько мы с вами обряд проведем.

Перед приемом все инструменты принесла в летнюю кухню, поставила коробку в коридорчике. Подхватила свои волшебные ножницы, три белые свечи и вернулась назад к гостье. Всё со стола убрала. Зажгла одну свечу, да над ней ножницы обожгла, пошептала над ними, попросила хорошо для меня поработать, да от рабы Божьей всякую скверну отрезать.

Две свечи зажгла и поставила на пол. Надежде велела встать между ними. Так ее хорошо стало видно, и всякие привязки и завязки, тени да мелкие сущности несущественные. Жирным толстым гнилым канатом в узлах и слизи от ее живота тянулась не отрезанная пуповина. Обычно их мамочки сами отрезают, как только дитяко начинает самостоятельно думать, а тут мало того, что не отрезали, так еще и поддерживали ее, наслаивая на нее грязь всякую. Эх, возьмут ли мои ножницы такую толщину?

Вдруг пуповина начала извиваться, как щупальце у осьминога. Она попыталась спрятаться в живот к женщине, но как-то у нее плохо получалось. Посмотрела на эту всю картину, и даже подумалось, что, наверно, у мамки с дочкой еще и проблемы по женской части с таким гнильем в животах. Разогрела лезвие ножниц докрасна и приступила к процедуре. Зашептала слова заветные, попросила помощи у сил высших, чтобы всё прошло как по маслу и не сгнило, а отвалилось и жить больше не мешало. Ножницы мои, помощницы мои, увеличились в два раза, да лезвие огнем заполыхало. Чикнула я вонючий отросток прямо около живота Надиного.

Заплакал, зарыдал где-то младенец, зазвенел в тиши чей-то хохот, завоняло сожженной гнилой плотью. Извивается пуповина обрезанная, ищет, куда назад пристроиться да на место снова прирасти. Загорелся второй конец отростка, словно фитиль у пушки, побежал огонек, сжигая гнилье, в другую сторону. Доберется он и до Олюшки, и оборвет эту больную и деструктивную связь. Может, потом смогут они нормальные отношения построить, кто их знает.

Охнула Наденька и посмотрела на меня огромными глазами. По животу своему водит и ничего не понимает.

— Всё? — спросила она меня.

— Всё, — кивнула я, обжигая после нее полотно ножниц.

— Вы знаете, у меня даже низ перестал болеть. Мучилась несколько лет с болячками, то одно заболит, то другое, а тут раз — и как отрезало, — Надежда снова по животу рукой провела.

Убрала я свечи да ножницы в коробку. Поблагодарила их за работу.

— А теперь ваша очередь выполнять обещания, — сказала я.

Женщина обреченно вздохнула и стала звонить возлюбленному. Он сразу взял трубку. Надя всё ему объяснила.

— Агнета, а вы не подскажете свой адрес? — попросила она.

— Подскажу, — кивнула я и продиктовала адрес.

Надежда поговорила с ним еще немного и положила трубку.

— Жора сказал, что сейчас приедет, — она посмотрела на меня ошалевшим взглядом. — Ой, что будет.

— Ну и ладно, — махнула я рукой.

— Точно, я же тетенька взрослая, будь что будет. Спасибо вам огромное. А вот то, что мы сделали, обрезали пуповину, разрешения у второй половины спрашивать не надо было?

— А Олюшка дала свое согласие, когда прием у меня оплатила, — улыбнулась я.

— Точно?

— Точно-точно. Оплата — согласие на оказание услуг. Даже ваша Олюшка не прикопается.

Услышала, как хлопнула калитка, видно, Саша приехал. Смотрю, маячит за окном, с ноги на ногу переминается, но в кухню не заходит, понимает, что у меня особая гостья.

— Надежда, у меня муж приехал. Я его встречу и потом к вам вернусь. Пейте чай, книжку почитайте пока, буквально пять минут.

Выскочила на улицу, набросив пуховик.

— Саша, чего случилось?

— Да тут батюшка меня взбаламутил, говорит, два человека пропали. Стал их провожать в приют, оборачивается, а их нет. Всю дорогу вдоль и поперек изъездил, так и не нашел. Ты ничего не знаешь? — он посмотрел на меня уставшим и каким-то измученным взглядом.

— Нет, ко мне никто не возвращался, — пожала я плечами.

Об его ногу потерся Прошка.

— Мало ли куда ребята завернули. Может, они тут у кого остановились или к родным приехали, а вечером решили прогуляться до Богульчихи и не туда завернули. А батюшка вечно везде заблудшие души видит. Он же их ни о чем не спросил? Решил им добро причинить, а они и не сопротивлялись.

— Скорее всего, так оно и есть, — кивнул Саша. — Надеюсь, ночью с этими ребятами происшествий никаких не будет. Не стану же я все дома обходить и спрашивать у людей про гостей.

— Вот-вот, иди ужинай. Там всё на плите стоит. Сам себе разогреешь?

— Конечно, — кивнул он.

Саша поцеловал меня и пошел в дом.

Вернулась в летнюю кухню. На диванчике сидела Надежда и читала книжку с приключениями.

— Агнета, если больше никаких ритуалов не нужно проводить, то меня развлекать не надо. Я вот книжку интересную нашла, — улыбнулась она.

— Нет, на сегодня мы закончили.

Собрала всю посуду и понесла ее в большой дом. Посидела с Сашей за столом, пока он ел.

— А тебе к гостье идти не надо? — спросил он.

— Нет, я всё сделала, дальше уже не моя работа, а самой Надежды. Теперь всё только от нее зависит.

— Думаешь, справится?

— Я на это надеюсь, — вздохнула я.

Через сорок минут приехал Жора и забрал свою Наденьку. Ворчал на нее, что раньше не позвонила.

— Надюшка, ну что ты сразу меня не набрала? Я бы примчался, а теперь езжай в ночи. Но я же тебя тут не брошу у незнакомых людей.

— Я с Агнетой познакомилась, — пискнула она.

— Это замечательно, но вот у малознакомых лучше не ночевать. Это и неудобно, и странно, и небезопасно.

Проводила их до калитки.

— Благодарю вас, что не выгнали мою Наденьку на улицу, а приютили, — повернулся он ко мне, усадив женщину в машину.

Он вытащил пакет и протянул его мне.

— Чай попьете, — сказал Жора. — И спасибо вам еще раз. Спокойной ночи.

В пакете лежала коробка конфет и упаковка с чаем.

— Доброго пути и легкой дороги, — пожелала я.

Надя помахала мне в окно автомобиля. Жора развернулся и повез свою ненаглядную в город.