21 глава

Теплые руки Трес помогают мне подняться из ароматной ванны, наполненной пеной и еще какими-то средствами. После такой ванны я ощущаю себя значительно лучше и легче. Я прижимаю ладони к холодным мраморным бортикам, стараясь удержаться, хотя ноги подкашиваются. В висках стучит кровь, а голова немного кружится, но я упрямо отказываюсь показывать слабость — мне уже надоело ощущать себя хрупкой и беззащитной.

Прошло несколько долгих дней…

Служанка вытирает меня пушистым полотенцем, осторожно промакивая влажные пряди волос.

— Я сейчас вернусь, госпожа, — негромко произносит Трес, приглаживая край полотенца у моего плеча. — Я забыла ваше платье.

Я невольно задерживаю дыхание и поворачиваюсь к огромному зеркалу с резной рамой. Там, в глубоком отражении, замечаю себя почти обнаженную — и вдруг замираю, будто впервые вижу, как красиво отливают под солнечным светом капли воды на моей коже. Молочная бледность сменяется легким румянцем, особенно на щеках и груди: кажется, что тепло ванны впиталось в мое тело, согревая его изнутри. Волосы падают на плечи золотистыми волнами, у основания шеи еще поблескивают капельки, они стекают по ключицам.

Но взгляд мой быстро опускается ниже. От плавной линии талии — к округлым бедрам. На теле виднеются две метки, почти симметричные. Места, где клыки в одном из дурных снов проникли в мою плоть. Они отливают тонкими золотыми всполохами, словно я тогда впитала чужую энергию. Один след чуть ниже бедренной косточки. Другой — под ключицей.

Я нерешительно провожу пальцами по рубцам. Сердце екает, пропуская удар, а во рту возникает ощущение горькой пустоты. И в груди точно так же пусто, будто я потеряла что-то очень важное, какое-то связующее звено, дарящее чувство защищенности. Невольно закрываю глаза, стараясь дышать ровнее, но глухая боль всплывает, похожая на тоску, что тянет куда-то в бездну.

Сглатываю и с усилием выныриваю из этого странного транса. Это всего лишь ощущение беспомощности и слабости. Они скоро вернутся и все будет хорошо!

К счастью, Трес и Вейя уже возвращаются и бережно помогают мне облачиться в новое простое платье из тонкого шелка. Ткань прохладной волной скользит по коже, нежно облегая грудь и бедра, отчего мне становится неловко. Я чувствую себя беззащитной в этом почти невесомом наряде, но спорить с услужливыми девушками не хватает ни голоса, ни сил.

Через минуту они осторожно ведут меня к двери, и мы выходим в просторную залу — здесь потолок теряется в мозаике приглушенного золота, а своды украшены хрупкими атласными торшерами, сияющими мерцанием пламени, запертым в хрустале. Пол под ногами отливает полированным ониксом; каждый шаг отдается мягким эхом, будто зал дышит вместе с нами. Тут всегда хорошо. Просто потому, что это зал в апартаментах принцев и я внутри в полной безопасности.

Я сразу замечаю высокую женскую фигуру. Она стоит у громадного окна, за которым раскидывается сине‑лавандовый сад с мостами, газонами и огромной территорией, за которой виднеется город. Лучи вечернего солнца, разбитые витражами на тысячи акварельных полос, ложатся на ее стройный силуэт. Темные волосы, уложенные в замысловатую прическу‑корону, переплетены серебристыми нитями. Каждый локон подчеркивает безупречную осанку — плечи расправлены, голова высоко, движение шеи напоминает гибкий изгиб хищной птицы.

Когда женщина оборачивается, внутри меня холодеет. По коже бегут ледяные иголочки. Ее лицо — идеальная маска спокойствия; кожа прозрачная, почти перламутровая, глаза — темные озера с россыпью золотых точек‑галактик. Одно легкое движение бровей заменяет целую серию приказов.

Мама Кассиана и Дариана.

Они просто копия мама.

Безмятежно‑строгий взгляд пронизывает меня, словно сканером. Кажется, она считывает не только мои мысли, но и каждый обрывок чувства, гул крови в венах, потаенное «почему-же‑я‑здесь». И все же доносится едва уловимое тепло: материнская забота, как аромат едва распустившихся лилий в закрытом саду.

Она поднимает ладонь с длинными изящными пальцами — на запястье переливается широкий браслет из серого красивого материала, — и указывает на мягкое бархатное кресло.

— Садись, — произносит она негромко, почти шепотом, но в этом голосе — несломимая власть, равноценная приказу межпланетного совета. — Ты еще слаба после нападения. Я не хочу тебя мучать.

К горлу тут же подступает тугой ком; внутри словно что-то рвется. Колени дрожат, грудь стягивает тревога, но я подчиняюсь: делаю два неуверенных шага, и теплый бархат кресла принимает мое тело, будто кокон. Мельком замечаю, как Вейя и Трес, словно растворяясь по ее приказу, ускользают в глубину апартаментов. Они ушли быстро, оставляя нас наедине.

Эта тишина густеет, тяжелеет, словно вязкая смола, пока я различаю собственное сердцебиение: бух‑бух‑бух — словно удар крыльев запертой птицы под ребрами. Ее взгляд заставляет меня напрячься все больше и больше, и каждая секунда без слов тянется бесконечно долго. Словно она выжидает что-то.. Мне становится трудно дышать.

Я с силой проглатываю вязкий ком, расправляю плечи, хотя спина болит от напряжения, и позволяю своему голосу сорваться первым:

— П‑простите… могу я узнать, зачем вы пришли?

Собственный хрип звучит грубо и неестественно. Я вижу, как в уголках ее глаз вспыхивает интерес. Словно я смогла ее чем-то удивить…