42 глава

Мы переступаем невидимую грань, и дворцовой тишине словно неуютно от нашего дыхания — она отступает, пропуская нас в зал, где мягкое сияние каменных колонн слегка дрожит, будто угадывая наши мысли. Воздух здесь плотный, густой, пропитан теплым цветочным запахом, который я уже узнаю безошибочно: это аромат их собственной силы — и того огня, что вспыхивает каждый раз, когда мы остаемся одни.

Я чувствую мужчин так ярко, будто их пульс звучит во мне наравне с моим. Кас идет слева; тяжесть его взгляда буквально дарит ощущение уюта и гармонии внутри. Дар ступает справа, ладонью касается моей талии, и под тонкой тканью платья кожа тут же откликается слабым разрядом током.

— Вы уверены, что знаете, что делаете? — шепчу, стараясь улыбнуться, хотя сердце бьется в груди, как пойманная птица.

— Знаем, — отвечает Дар, в его голосе слышится обещание чего-то глубокого и неизбежного. Он останавливается первым, опускается на широкий, расшитый серебром пуф посреди полутемного зала и протягивает мне руку. — Ты сказала, что доверяешь нам. Помнишь?

Пальцы сами тянутся к нему. Стоит мне коснуться его ладони, как внутри поднимается жаркая набухшая волна. Я делаю шаг, еще один — и оказываюсь рядом с ним, между его коленей. Я встречаюсь с ним взглядом и вздрагиваю. Там плещется отражение моей собственной жажды.

Кас опускается рядом; рукав его рубашки шуршит о мое платье. Он наклоняется и смотрит снизу вверх на меня, теплый выдох будоражит кожу на запястье, которое он взял в руку:

— Если боишься чужих глаз… не бойся. Здесь время идет иначе, оно медленнее бежит, чем снаружи, Майя. Никто не станет подглядывать, никто не вмешается. Здесь только ты и мы.

Слова волнами разливаются по телу, и та самая тревога, что еще минуту назад держала меня на краю паники, постепенно растворяется. Осталось только ощущение, будто под кожей горит бесконечно тонкое пламя, ждущее их прикосновений.

— Иди ко мне, крошка, — зазывает Дар.

Колени предательски подгибаются, и я опускаюсь ему на колени, лицом к нему; пальцы мужчины удерживают меня за бедра, и легкое давление едва-едва сближает нас настолько, что наши дыхания смешиваются. Его ладонь скользит вдоль позвоночника, собирая шелк платья в мягкие складки. Кас, не отнимая руки с моей талии, другой скользит по коже, к груди, где ткани держатся лишь на тонком запахе.

Губы Дара накрывают мои — поначалу мягко, будто проверяет, не сопротивлюсь ли. Но достаточно прикосновения моего языка, робкой ласки, чтобы он ответил глубже, жаднее, и мир сужается до мерного стука сердца, до его горячего ритма под ладонями. Я слышу собственный приглушенный стон; он тонет в поцелуе, а пальцы Каса уже находят край тончайшего шнура на спине платья.

Шелк послушно шелестит с плеч — вначале одна сторона, потом другая: полог страсти, от которого на коже вспыхивают мурашки. Губы Каса цепляются за обнаженную ключицу, горячий выдох щекочет ту самую отметину-укус — и будто молния ударяет в основание живота. В ответ пальцы Дара сильнее сжимают мои бедра, и мягкий и огромный пуф тихо прогибается под нами.

— Каждый твой вдох отзывается во мне, — шепчет Кас, чуть отходя, чтобы провести рассеянный поцелуй вдоль моей щеки к изгибу шеи. Я слышу его полустон, полувыдох, когда подушечки пальцев оглаживают мои бедра, подталкивая ближе, выше, к бедру.

С шорохом возвращается воздух — это Кас убирает платье совсем. Ткань соскальзывает на пол, оставляя меня только в легком лифе и крошечных трусиках. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько одновременно хрупкой и сильной. Такой желанной. Их взгляды, тягучие, пылающие, словно подпирают меня со всех сторон, не давая ни упасть, ни спрятаться.

Кас присаживается снова рядом, захватывает мой подбородок двумя пальцами и властно пьет поцелуй с той жадностью, что нельзя ни с чем спутать. В тот же миг Дар наклоняется, заводит ладонь под резинку лифа, скользит теплою ладонью по ребрам, и грудь откликается горячим толчком крови. Я захлебываюсь в двойном ощущении: поцелуи, руки — и каждый мой вдох становится короче.

— Майя, — предостерегает Кас, накрывая моей ладонью бьющийся пульс у себя на шее. — Если будет слишком больно... скажи. Не молчи…

Но слова тонут в том, как плавно Дар стягивает лиф — ткань цепляется за кожу и падает. Горячий воздух гладит обнаженную грудь, отблески факелов прыгают на моей коже крошечными бликами. От ласк соски туго сжимаются, и мужчина, словно награждая за смелость, касается их осторожно, большим пальцем кругами гонит жгучую волну.

Я вскрикиваю в губы Касу, и он замирает лишь на мгновение, словно пробует вкус моего звучания, а потом вновь углубляет поцелуй — теперь уже дерзко, требовательно.

Шелк трусиков теряет свои тонкие завязки. Я даже не успеваю осознать, кто их развязал. Тело прижимается то к одной горячей груди, то к другой, и каждый новый дюйм обнаженной кожи встречает горячий, властный поцелуй.

— Наша, — шепот Каса звучит, будто клятва, прямо у самой груди. Он обхватывает ладонью мою поясницу, пальцы второй руки заводит под волосы. — Сладкая, бесконечно драгоценная… наша.

В тот же миг Дар аккуратно снимает с моих лодыжек последнюю полоску ткани — и я вздрагиваю, осознавая, что на мне больше ничего нет. Воздух становится огнем: каждая искра света касается обнаженного тела, будто чужое горячее дыхание. А их взгляды — ох, их взгляды — окутывают меня теплее любого покрывала.

Я закрываю глаза, растворяюсь в их ладонях, в тонкой дрожи мускулов, в звуке наших смешанных вдохов. Все, что было внешним миром, меркнет за барьером этого древнего дворца; остается только тройной ритм наших сердец и сияющий, полный желаний, мрак за закрытыми веками.

Больше нет ткани между нами. Один лишь шепот, горячий, как родник лавы, и два пылающих ядра, к которым я тянулась, кажется, всю жизнь.

…и за этой границей начинается совсем другая история.