Глава 18. Переезд

Чтобы запустить производство, нам нужно оборудование. На месте, в Блуа, сделать его негде. Там разве что мебель и прочие деревянные изделия можно будет сделать из местного леса силами местных плотников. А вот всё остальное, что нам потребуется, пришлось заказывать в городе. Проще всего было со стеклянной посудой, которую мы будем применять в нашей химической мастерской. Колбы, стаканы, бутыли для хранения кислот – всё это мы сделали сами. Мастер Фидо сделал, в стеклодувной мастерской Академии. Я даже удивилась, что дутьем можно делать такие большие, пяти-ведерные, сосуды, а он справился. Огнеупорные тигли мы заказали в соседней, гончарной, мастерской. Денег заплатили не много, никаких сложностей заказ не вызвал. В сущности, изделия эти – не то, чтобы обычные, но в лабораториях и мастерских применяются нередко. Мехи для нагнетания воздуха пришлось заказывать в городских мастерских, у кожевников. С ними тоже никаких сложностей, обычные кузнечные мехи из кожи на деревянной рамке. Взяли с запасом – вдруг порвутся, будет чем заменить. Каменные шары и плиты для мельниц, для перемалывания отожженного кварца и стеклянных фритт, сделали по нашему заказу каменотесы. Те удивлялись, предлагали сделать привычные им мельницы с жерновами. Мы захотели шаровые. Нам так удобнее, легче и быстрее будет работать, нам в муку перемалывать сырье не обязательно, достаточно в песок. Да и износ мельниц будет не таким быстрым. Медники снабдили нас медными валиками, листами, тонкими полосками для бортиков форм. Почему медными? К меди не прилипает жидкое стекло. Она им не смачивается, как парафин не смачивается водой. Самом дорогим и сложным оказались кованные детали для печей, которые мы заказали в кузнице Академии. Толстые железные колосники. Массивные дверцы для жерла и поддувала. Внутренние полки, на которые можно ставить изделия и тигли. Верхние плиты для алхимических печей. Задвижки для дымоходов. Ухваты и клещи для работы с раскаленными тиглями. И самое-самое дорогое и сложное – печная плита для отлива стеклянных листов. * * * С этим изделием всё вообще сложно получилось. Когда я показала кузнецу чертеж с указанными на нем размерами, он посмотрел на меня, как на слабоумную. Главное, пришли мы втроем, с Фальмой и Браветом, а объяснять заказ пришлось мне. И слабоумной оказалась я. С другой стороны, кузнеца понять можно. Фальма из графского рода, ей неуважение выказать – себе дороже, хоть она трижды слабоумной будет. Нелес вообще магистр, фигура в Академии заметная. А я – просто студентка, мне можно выражением лица гадости показывать. Вот он и выпучил глаза, когда я подтвердила, что таки да, нам нужна железная плита, чуть больше сажени в длину, половина сажени – в ширину, и толщиной в полпальца, чтобы не прогорела быстро. И чтобы в этой плите – с одного краю круглая дыра, куда можно дно тигля плотно вставлять, а на остальной части приварить по краю бортик из медных полосок. Ну что тут сложного? – Господа, такая плита будет весить, как очень упитанный мужчина. Как мы такую заготовку на наковальне ворочать будем? Как такую большую пластину прогревать в горне? Нет, это решительно невозможно! Мы замолчали. Вот казалось бы – простая деталь, а без нее вся наша идея не реализуется. Мастер был так категоричен, что я уже начала задумываться, может всё же построить высокотемпературную печь для плавки железа и изобрести чугунное литье? А что, прямо около мастерских и построить. Деталь нам нужна простая по форме, точность высокая не требуется, для нее форму из огнеупорной глины сделать будет несложно. Глупо строить большую печь ради одной детали? А мы потом еще что-нибудь отливать станем. Хоть бы и лафеты для крепостных баллист. И ядра для них же. Или валы и шестерни для водяных мельниц. Или станины для сверлильных и шлифовальных станков. Или даже чугунные вазы и статуи садовых гномиков… Много чего можно придумать. А материал вообще бесплатный – сейчас чугун считается отходами, и его просто выбрасывают. Только возить его плохо – тяжелый и далеко… – Позволь, мастер, – вмешался магистр, пока я замечталась. – Но ведь кузнецы умеют ковать кирасы и другие крупные изделия? Наш заказ ненамного крупнее. – Ненамного? Где ж вы, магистр, видели кирасу в сажень размером? Как я ее в горн запихну? Да и не только в размере дело – и толщина, а значит – вес! – Мастер, а если из нескольких отдельных частей сковать? – опомнилась я. – Нам большая прочность не требуется. Лишь бы верхняя поверхность была ровной, и дыры не прогорели. Кузнец опустил глаза на чертеж, стал теребить толстыми пальцами припаленную в нескольких местах черную бороду. Хмыкнул: – Ну если из нескольких… А если поперек полосы пустить, краями их сварить? Можно для усиления пустить пару продольных полос и склепать… – Можно поперек, – закивала я головой. – И с продольными, если надо. Мастер нахмурился, вздохнул: – Хотя нет, всё одно слишком тяжелое получится… Эдак мне дополнительно двух крепких подмастерьев нанимать надо, просто чтобы было кому таскать заготовку… – А вы сделайте специальный столик на колесиках, чтобы от горна до наковальни эту заготовку возить! – Столик? – Брови мастера скакнули на лоб. – На колесиках? – Ну! – уверенно выпятила я подбородок. – И сделайте, чтобы по высоте горн и наковальня были на одном уровне. Чтобы не поднимать деталь, только на столике ее катать туда-сюда. А чтобы совсем не поднимать, на крышке столика можно вращающиеся цилиндрические стержни установить, в палец толщиной, и на них заготовку перекатывать со стола на наковальню. – Вот ведь ведьма! – восхитился кузнец. – Надо же – столик! На колесиках! Это обдумать надо. Пожалуй, сделаю я вам такую плиту. Дорого получится, и небыстро, но сделаю. * * * Выполнение всех наших заказов потребовало времени. Как и ожидалось, дольше всего кузнец занимался большой печной плитой. Работал он вдумчиво, неспешно. Сначала подготовил рабочее место – приподнял наковальню, расширил жерло горна. Соорудил вспомогательное оборудование – тот самый столик с колесиками и роликами на крышке. Потом выковал десяток широких и толстых железных полос и по очереди соединил их краями, сваривая раскаленное железо ударами молота. Я наблюдала за ходом работ, волновалась, чтобы всё получилось. Когда кузнец показал готовую плиту, вздохнула с облегчением. Вот прямо как камень с сердца убрали, так сразу легко стало. Изделие получилось симпатичным. Без украшений, зато отшлифованное, с гладкой матовой поверхностью, с точно сделанной окружностью отверстия, куда плотно входит тигель, с четко выровненными бортиками ванны. Бортики эти кузнец сделал железными, для прочности, а потом оковал медью. В общем, молодец кузнец, порадовал. Я так увлеклась всеми этими волнениями вокруг уникальной плиты, что у меня совершенно выпало из мыслей – раз оборудование готово, значит пора устраивать переезд. Так что он, переезд этот, подкрался ко мне незаметно. * * * Если бы мне пришлось организовывать перевозку оборудования в условиях умеренно отсталого средневековья, это был бы кошмар. Поездка закончилась бы, не начавшись. Я бы безуспешно металась в поисках возчиков. Возчиков, конечно же, в достаточном количестве нанять я бы не смогла, наше производственное имущество и мертвецы-работники заняли почти десяток телег, на городском рынке такое количество транспорта для долгой поездки не наймешь. К счастью, у нас есть Фальма. А у Фальмы есть воспитание аристократки, позволяющее ей организовать что угодно, причем – быстро, четко и, что интересно, недорого. Наша экс-виконтесса поступила просто. Она съездила в особняк графов Блуа. Хоть Фальма и вышла из рода, быть дочерью своих родителей она не перестала. Потому, когда она попросила послать слугу в деревню, перешедшую в собственность нашей компании, ее просьба имела силу приказа. Слуга рысью метнулся в деревню и передал ее старосте, чтобы тот прислал мужиков на телегах. Не просто так – в счет отработки барщины. К назначенному сроку к воротам Академии подъехали телеги с мужиками. Со старостой во главе. Нам осталось только проследить за тем, как наши мертвые работники таскают и грузят оборудование. У крестьян, когда они увидели, кто работает у нас грузчиками, глаза повылазили на лоб. Некоторые побледнели, явно боялись. Староста делал вид, что он ко всему привычен, но щеки у него печально обвисли, и он постоянно вытирал пот со лба. Следующий удар по душевному равновесию крестьян произошел, когда мертвецы закончили погрузку и стали рассаживаться на повозки. Один из возниц особенно трясся – он долго ехал с неестественно прямой спиной, уставившись вперед – боялся голову повернуть в сторону своих пассажиров. Наше присутствие и спокойное поведение мертвых конструктов постепенно вернуло крестьянам спокойствие. На время поездки скелеты прикрылись плащами с капюшонами, чтобы не возбуждать пересудов у встречных, и молча сидели на телегах, поглядывая по сторонам. Если под капюшоны не заглядывать – пассажиры как пассажиры, только молчаливые. * * * Мы втроем, магистр, Фальма и я, ехали верхом. Поездка из-за груженых телег проходила неспешно, шагом. Вместо одного дня дорога в Блуа заняла три. Для ночевок в поле мы прихватили с собой походный шатер с тюфячками и одеялами для сна. И служанок мы взяли – надо же кому-то готовить, помогать нам одеться и причесаться. Без служанок дамам сложно. Магистр обошелся без слуг. Он взял свою палатку, судя по ее потертому виду – использовал он ее много раз. Может, когда в военных кампаниях участвовал, он ведь не просто маг, он боевой некромант. Как самый опытный путешественник, Бравет позаботился о нашем комфорте и питании. Он прихватил с собой треногу для приготовления пищи на костре, огниво, котелки для каши и чая, ложки и плошки, запасы соли, вина, пряностей, продуктов. Кстати, вино в путешествии необходимо не для того, чтобы пьянствовать. Его смешивают пополам с водой, чтобы обеззаразить воду. Не всегда ведь на дороге попадется колодец или родник, а вода из ручья или реки – она не такая уж чистая. Конечно, я ведьма, могу воду очистить. Но лучше иметь под рукой вино – если что-то хорошо работает без магии, то лучше обходиться без магии. Надежнее так. О том, что воду можно обеззаразить кипячением, тут знают, ведьмы давно этому научились, но кипятить воду на костре – не всегда удобно. Пока костер разожжешь, пока вскипит, пока остудится… Долго это. Мы ехали шагом. Позади неторопливо скрипели плохо смазанными осями телеги. Лошади топтали копытами еще мягкую и влажную после зимы землю. Лица обдувал мягкий теплый ветерок. Мы разговаривали. * * * За три дня путешествия мы разговаривали с Браветом больше, чем за всё предыдущее время знакомства, вместе взятое. Конечно, рядом с нами чаще всего находилась и Фальма, но она девушка тактичная и вела себя слегка отстраненно, не мешала нам общаться. Магистр рассказывал много историй из своей жизни. Он успел поучаствовать в четырех военных кампаниях, одна из них – крупная война между странами, остальные – междоусобные войны между аристократами. Бравет начинал очередную историю примерно так: – Граф Белефр давно зарился на богатые угодья баронов Лимьду, которые были вассалами графа Пристроу. Но напасть без повода не мог. Это не комильфо, начать войну без формального повода, исключительно из жадности. Король и аристократы такого не поймут. И вот – его сын женился на дочери барона Фрамье, которая оказалась кузиной барона Лимьду. Граф заказал гербовнику правильную родословную баронессы, и из нее получилось, что сын баронессы, который к тому времени уже был зачат, имеет некие смутные права на баронство Лимьду. Права, конечно, смутные, но как повод начать войну вполне достаточные. А настоящая причина у графа уже давно имелась, даже две причины – жадность и военная сила. И вот его сын объявил войну барону… Дальше следовал рассказ о какой-нибудь забавной истории с участием некроманта. Я поощрительно улыбалась и слушала, а магистр продолжал: – …и вот я втыкаю ему в бедро острие кинжала, и он падает… Часто за забавностью историй скрывались смерти, кровь, сожженные и разграбленные города и деревни. И изнасилованные крестьянки и горожанки, хотя об этом магистр вслух не упоминал. Я знала об этой стороне войн, память Тригеты Болш хранила множество подслушанных ею рассказов отца-рыцаря и его собутыльников, которые в заключительной фазе застолий, когда женщины уходят из-за стола, вспоминали всякое… Вот эта недосказанность историй иногда резала мне уши. Магистр говорил о каких-то событиях, как о забавных, даже рисовался немного, а я задумывалась о тех, кто во время этих событий пострадал. Бравет совсем не думал о них. Вот совсем-совсем. Ни о врагах, ни о крестьянах. Ни о женщинах, ни о детях, которые умрут от голода из-за вытоптанных войском посевов и разграбленных запасов. Ни об эпидемиях, всегда сопровождающих войны. Для него это всё было частью нормальной жизни. Есть свои, есть враги, есть чужие. За своих он беспокоится, врагам желает смерти, чужие ему безразличны. Может, так и надо? В конце концов, гуманность, направленная на всех, – это нонсенс для общества, в котором человек человеку враг, соперник и конкурент. Даже земной Христос призывал любить только ближних, о дальних он ничего не говорил. И всё же мне сложно было закрывать глаза на жестокости войны и жертвы среди обычных мирных людей. Такие мысли не давали мне полностью увлечься магистром. Слишком мы разные в глубине души. Хотя, совершенно очевидно, он оказывал мне знаки внимания. И я ему оказывала, неявно, но таки да. То улыбка сама собой растянет губы, то поймаю себя на том, что взгляд слишком откровенно уставился в его глаза, то тело подсознательно принимает позу поэффектнее… Возможно, мне просто стоит изменить отношение к неприглядным сторонам жизни в этом мире? Глупо соваться в чужой монастырь со своим уставом. Тем более, я не трепетная лань и уже убивала людей. Пусть и не слишком хороших, которых не жалко, и они сами первые начали. Еще меня смущало, что магистр не предпринимает решительных шагов, чтобы развивать наши отношения. Не говорит о любви, не делает непристойных предложений, не пытается уединиться со мной. Создавалось впечатление, что он сам не знает, какую манеру поведения выбрать. Вроде я ему нравлюсь, но и вперед двигаться он не готов. Почему? Непонятно. Такие они, мужчины, загадочные. Нет, чтобы по-простому: «Любишь боярыню? Ну так и женись, хороняка!». Ну или не женись, хоть соблазни, а дальше – как пойдет… * * * К нашим мастерским мы добрались к обеду. За очередным поворотом дороги, за склоном холма, открылись несколько больших сараев. Каменные стены строений, построенные из слегка отесанных камней, положенных на известковый раствор, были нормальной высоты, но из-за больших размеров и пологих соломенных крыш дома выглядели приземистыми. В душе что-то ёкнуло – эти неказистые, хотя и обширные здания – наши! Это наши активы, наше будущее предприятие. Здесь будет заложено что-то вроде родового гнезда нашей стекольной компании. Телеги остановились. Крестьяне загомонили, обрадованные концом пути. Мертвые мастера бодро разошлись по сараям – осматривать, проверять, всё ли правильно сделано, прикидывать, как располагать печи и оборудование. Скоро подмастерья начали разгрузку. Фальма обходила строения, ее сопровождал староста. Магистр Нелес остался снаружи, его больше интересовала местность – ему тут выстраивать защиту и охрану. Я осталась в одиночестве. Постояла, потянулась, распрямляя уставшую от долгой езды поясницу, прошлась, разминая ноги. – Госпожа ведьма! – негромко позвал меня один из крестьян, молодой, высокий и плечистый мужик. Он нервно мял в руках шапку-капюшон, снятую с головы, и с опаской поглядывал в сторону Фальмы и старосты. – Что? – Госпожа ведьма, помогите. Скажите госпоже виконтессе, что староста вконец обнаглел. Сбивчиво и торопливо крестьянин рассказал, что староста уже давно ворует, несправедливо распределяет работы по барщине, а еще мухлюет при оценке оброка. – Так мало того, этот сластолюбивый боров к чужим женам лезет. И если какая откажет – начинает изводить семью придирками и тяжелыми повинностями. Мужчина с надеждой смотрел на меня. Я возмутилась. Староста этот мне уже давно не нравился. Насмотрелась на него за время поездки. Крупный, толстый, но крепкий мужчина с круглым лицом и большой лысой головой. Лицо у него совершенно невыразительное, а глаза – рыбьи. Он имел привычку во время привалов держаться около Фальмы, иногда что-то рассказывал или предлагал, пытаясь всячески доказать свою полезность, а чаще просто стоял рядом, надувшись от важности. Староста так и не понял, что владелец деревни теперь не Фальма, а «Стекольная компания Блуа», и в этой компании есть два главных учредителя – Фальма и я. Меня он, как хозяйку, не воспринимал, что меня даже радовало – позволяло избегать назойливого внимания. К другим крестьянам он относился свысока. Когда нужно было сделать какие-то распоряжения, он бросал короткие фразы, которые другие люди частенько не понимали, вынуждены были переспрашивать. А староста в этот момент смотрел на собеседника, как на дубину стоеросовую, не задумываясь, что это не собеседник глуп, а он сам не умеет отдавать внятные приказы. С первого взгляда староста казался мелким тираном, присосавшимся к господскому столу. Со второго – он казался идиотом, чему немало способствовала его привычка в отсутствии Фальмы иногда шутить – бросать какие-то фразы, в которых никто, кроме него, не находил ничего смешного, а потом гоготать над ними. Но при более близком знакомстве приходилось признать – многие практические советы и распоряжения старосты оказывались удачными, он обладал немалой житейской сметкой и сермяжной хитростью. – Я передам твои слова госпоже Фальме, – пообещала я крестьянину, когда дослушала его рассказ и задала несколько уточняющих вопросов. Со старостой надо было что-то решать. Но что? По-человечески, если староста использует свое положение в личных целях и угнетает наших крестьян, надо его наказать или заменить. Я, конечно, один из главных акционеров компании, но вот к вопросам управления деревнями жизнь меня не подготовила. Так что придется положиться на мнение подруги. * * * Пока шла разгрузка оборудования, а мастера привязывали наши планы к реальному месту, я отозвала Фальму и Бравета в сторону. Рассказала о жалобе крестьянина. – Ему можно верить? – уточнила подруга. – Да. Я бы почувствовала ложь. Фальма махнула рукой старосте, чтобы тот подошел. – Милейший, – обратилась она к нему. – Вы уже знаете, что окружающая земля, а, следовательно, и ваша деревня, поменяла владельца. Сначала она была выделена из домена графов Блуа в мою личную собственность, а потом передана мною в собственность «Стекольной компании Блуа». – Конечно госпожа, – староста замер, поедая Фальму глазами. – У компании кроме меня есть два других владельца, причем управляющий компании – это магистр Бравет Нелес, стоящий перед вами. Именно с ним в будущем будет иметь дело деревня при решении повседневных практических вопросов. Староста поклонился и уставился в лицо нового хозяина. Если откровенно, то Бравет обладал навыками управления деревнями не больше, чем я. То есть не обладал ими почти вовсе. Какая-то деревня у него в собственности была, но в ее дела он не вникал, в загородном поместье появлялся крайне редко, положившись на управляющего. Магистра можно понять – доход от деревеньки был копеечным, несравнимым с тем, что он получал, как преподаватель и маг. – Так вот, – продолжила Фальма. – При смене владельца обычно проводится проверка учетных книг и работы управляющего или старосты. Записи мы проверим позже, когда поедем в деревню. А пока нам хотелось бы услышать ответы на наши вопросы. Староста насторожился. Под его широким лбом шла какая-то сложная мыслительная деятельность. – Здесь присутствует ведьма, поэтому не советую пытаться лгать, – предупредила Фальма. – А теперь первый вопрос. Воровал ли ты, любезный? – Нет! – затряс головой староста. – Никогда! Фальма бросила взгляд на меня. Я была в недоумении. Крестьянин-жалобщик говорил, что воровал. Староста говорит, что не воровал. И оба говорят правду. – Я хотела бы уточнить вопрос, – начала я разбираться. – Присваивал ли ты себе зерно, репу и прочие продукты, собранные с крестьян в качестве оброка? Скоро парадокс, когда два человека говорят противоположные вещи, и оба говорят правду, прояснился. Оказывается, староста не воровал то, что полагалось графам Блуа. Он присваивал некие излишки, собранные с крестьян. А излишки – это вроде как не имущество хозяев, значит и воровства нет. И с трудовой повинностью он поступал так, что обвинить его сложно. Он распределял работы между крестьянами по своему разумению, на что имел полное право. Некоторым доставались более легкие и выгодные отработки. Некоторым – тяжелые. Любимчики в счет повинности ездили в город, заодно заезжали там на рынок, продавая свой товар и покупая нужное. А попавшие в опалу – рвали жилы себе и своим лошадкам, таская бревна из леса. И с распределением полей и выпасов староста мутил, и к качеству зерна и продуктов, передаваемых в счет подати, придирался. Разговор со старостой оказался долгим. Пришлось разбираться во многих тонкостях обложения арендаторов и общины в целом. Когда допрос кончился, староста был мокрым от пота и выглядел бледно. Фальма приказала ему отойти и обратилась к нам: – Ну что делать будем? – А зачем вообще что-то делать? – удивился Бравет. – Хозяева земли получали свое в полном объеме. Перед ними староста ни в чем не виноват. Все распоряжения выполняет толково. И нам он будет так же верно служить. Хоть бы и перевозку оборудования взять – организовал он ее правильно, телег пригнал достаточно и вовремя, колеса у них крепкие, лошади сытые, возницы свое дело знают. – Так ведь он использовал свое положение в личных целях! – возмутилась я. – Несправедливо распределял повинности. Обкрадывал наших крестьян. – Ну, давайте плетей ему дадим, чтобы в будущем меньше наглел. – Нет, – не согласилась Фальма. – Плетей нельзя. То есть можно, но тогда надо старосту менять. После наказания этот озлобится, авторитет потеряет. Нельзя выпороть и оставить. Хуже станет. – Тогда давайте словесно ему пригрозим и пусть дальше сидит на своем месте, – Бравету, похоже, было безразлично, кто представляет нас в деревне. Я не могла смириться с таким отношением: – Деревня наша. И крестьяне наши. Он их незаконно угнетал, значит он портил наше имущество! – нашла я довод, понятный магистру. – И вообще, управлять надо справедливо, а не жен чужих на сеновал таскать. – Справедливость – дело неоднозначное, – задумчиво заговорила Фальма. – У каждой стороны спора свое представление о справедливости. А что он наше имущество портит – тут ты права. Другой вопрос – имущество не слишком ценное, с точки зрения денежной. И можно с некоторой его порчей смириться, если в важных вопросах он выполняет наши приказы хорошо. – Ты так говоришь, как будто крестьяне – мешки с мукой. И с ними усушка и утруска произошла. – Ты сама определись, если говорить о деньгах – то так и есть. Если о справедливости – то она у каждого своя. И вот еще что – уберем мы этого старосту, кого поставим? Идеальных людей не бывает. Думаешь, новый будет более честным и справедливым? А если он втихомолку по глупости начнет лес вырубать и на сторону продавать? Или по доброте душевной закроет глаза на то, что крестьяне охотиться на кабанов и оленей начнут? Сколько вреда нанесет, пока мы его поймаем? Фальма сделала паузу и добила меня: – И тут еще одна есть штука. Люди, абсолютно честные и справедливые, редко бывают хорошими управляющими. Они недостаточно гибкие и хитрые, чтобы решать практические вопросы и вести дела с другими людьми. От их честности больше вреда, чем пользы. А те, кто практичен и хитер, не бывают идеально честными. Я задумалась. Как выбрать нового старосту, чтобы он и свои обязанности перед компанией выполнял хорошо, и чтобы крестьянам жилось лучше? Выборы устроить? Так ведь демократия – она штука такая, неоднозначная. Кто громче кричит – тот и главный демократ. Кого выберут крестьяне, если спросить их мнение? Самого уважаемого? Или самого добренького? И как поведет себя этот новый староста, если ему придется кого-то посылать лес возить, а у кого-то забирать зерно в голодный год? И будет ли этот староста хорошо служить нам? А если будет – сумеет ли? Я вздохнула. Глянула на магистра. В принципе – его мы назначили управляющим, значит решать, что делать со старостой, может он самолично. Полномочий у него достаточно. Фальма как будто услышала мои мысли и добавила: – Раз уж мы об этом заговорили, лучше решать всем вместе. Вопрос отношения компании с крестьянами и арендаторами – вопрос, в определенном смысле, нашей чести. Не следует забывать, что право судить – это не только право, но и обязанность. Как не следует забывать и об обязанности защищать. Я совершенно неблагородно шмыгнула носом и предложила: – Тогда давайте устроим выборы нового старосты. А как выберут, я сделаю новому старосте небольшое внушение и буду время от времени его проверять на воровство и справедливость. Мое предложение приняли. Не потому, что мы верили в демократию, просто мы совсем ничего не знали о возможных кандидатах, а жители деревни – знали друг друга, как облупленных. * * * Нам пришлось задержаться в деревне на день. Сначала Фальма проверили учетные книги по сбору оброка. Серьезных недочетов не нашла. Если староста и мухлевал, то делал он это при приемке товаров – с количеством ли, или с определением качества и цен, но до того, как цифры попадали в книги. Потом мы созвали народ и устроили выборы. К кандидатам предъявили такие условия: чтобы взрослый мужчина; семейный; грамотный; с крепким хозяйством. Нынешний староста тоже стал одним из кандидатов, мы ему разрешили попробовать свои силы в борьбе за место. Сначала крестьяне стеснялись выступать перед господами, но потом постепенно разошлись, дошло до криков и ругани. Хорошо хоть, не до мордобоя. Во время обсуждения кандидатов на поверхность вылезло множество неприглядных фактов. Кто-то кого-то в молодости обрюхатил. Кто-то часто дрался, многим сельчанам зубы повыбивал. Кто-то продал корову соседу, а та вскоре издохла. В общем – мы узнали о жизни деревни гораздо больше, чем хотели. Нынешний староста в число фаворитов не попал. Видно, несмотря на склонность народа к стабильности, он действительно допек многих. С двоими кандидатами, набравшими больше всех голосов, Фальма поговорила и высказалась в пользу одного из них, как более способного к управлению. Его и назначили новым старостой. Я провела с ним беседу, объяснила, что вести себя он должен честно, наши распоряжения выполнять старательно, не воровать ни у нас, ни у крестьян, к односельчанам относиться по справедливости. Использовала для закрепления внушения ведьмовские навыки, которые сродни гипнозу. Пригрозила, что буду регулярно контролировать, так что рано или поздно любое воровство станет известно. Новый староста, седой крепкий мужик, за спиной которого стояла рано постаревшая жена и десяток детей, кивал головой и обещал, что служить будет верно. На том и остановились. * * * Обратный путь прошел быстро. Нам не приходилось тащиться вместе с телегами. Наших служанок мы посадили на запасных коней, ехали довольно резво. Не галопом, конечно, попеременно шагом и рысью, чтобы лошади не уставали, но всё равно добрались за день. Бравет опять держался рядом со мной, опять мы много говорили. Он рассказывал о себе, а мне и рассказать было нечего. В жизни Тригеты Болш было мало интересного, а о жизни землянки Насти я говорить магистру не могла. Не настолько мы близко знакомы, чтобы открывать ему такой опасный секрет. Да и даже если познакомимся очень-очень близко, даже если (ну, вдруг!) мы станем мужем и женой – смогу ли я поделиться таким опасным знанием? Ведь этим я сделаю его соучастником, подвергну его смертельной опасности. В мире, где любая сильная ведьма легко почувствует ложь, опасно знать такие тайны.