Глава 19. Первые блины

«… рыночная ведьма половину бочек с зерном забраковала. Говорит, они грибком заражены, который «антонов огонь» вызывает. Люди от него видения видят и язвами покрываются. Пришлось вывозить зерно за город, на пустырь, там стражники прямо в бочках его сожгли. Я уж ей и мзду предлагал, а она ни в какую, еще меня жадной мразью назвала. А какая я мразь? Я это зерно своими руками вырастил!..». Я шла по рынку и до меня долетали обрывки разговоров. Даже тех, которые не предназначены для посторонних ушей. Я ж ведьма, а у ведьм – почти всегда обостренные органы чувств. Когда в молодой ведьме просыпается дар, и она начинает улучшать свое тело, первое, о чем она думает, – это конечно красота. Красота, сексуальность и здоровье, что для ведьмы почти одно и то же. Красоты мне досталось в наследство от Тригеты Болш даже с избытком. Кое-что пришлось поправить, количество красоты убавить, а силу и выносливость нарастить. А после красоты подсознание ведьмочек начинает улучшать органы чувств. Ночное зрение появляется, как у некоторых животных. Потому у меня в темноте глаза мерцают отраженным светом, как у кошки или собаки. Или у коровы. Хорошего слуха требует любопытство. Обоняние и вкус помогают легко ориентироваться в зельях и качестве продуктов. Хорошее обоняние – не всегда благо. Вот сейчас на меня от мясных рядов пахнуло запахом убоины – характерная смесь запахов крови, кишок, с примесью свежего сала. А рядом широким облаком расплылся гнилостный дух от ящика, куда сбрасывают отходы. И запахи навоза и человеческих испражнений – но к ним нос уже привык, они постоянно сопровождают на городских улицах, сознание почти не замечает их. «… тот усатый козлом оказался. Пальцы грубые, вся жопа теперь в синяках, и денег мало дал…». «… мы как город взяли, в первый же богатый дом вломились, а там – лавочник одноногий и его жена-молодуха, и такая, скажу тебе, бабельная жена оказалась!..». «… я ему по морде, так что с копыт слетел! А он подхватывается, и как схватит оглоблю!..». – Госпожа, возьми меда! – резкий голос торговки обращается ко мне. Я подхожу. Сладкое – это хорошо. От сладкого улучшается настроение. А оно у меня так себе. Если его срочно не улучшить, то могу и проклясть кого. Этот город целиком или каких-нибудь отдельных неудачников, попавших под руку. – Вот мед из абрикосового цвета… Я протягиваю руку тыльной стороной ладони кверху. Торговка берет из деревянного стаканчика, в котором стоит пучок лучин, одну палочку, макает ее в прозрачный жидкий мед и мажет мне на руку, рядом с основанием большого пальца. Я слизываю. Аромат у меда нежный, легкий, сладкий. – А этот из яблоневого… Опять пробую. Этот нежнее. Не такой сладкий, более изысканный. Вообще, мед тут хороший. Отличный просто мед. Многие ведьмы, живущие в сельской местности, разводят пчел. И сладкое всегда к столу есть, и средство для обороны или нападения. Пчел ведьмы вывели чрезвычайно кусачих, но жалят они только по желанию хозяйки. И меда они много дают. Причем мед собирают с тех растений, которые хозяйка заказывает. Потому и мед у этой торговки по сортам цветоносов сделан, она продает то, что на пасеке ведьмы получено. – А это – из акации… Мед акации тоже нежный, но содержит приторную нотку, мне не нравится. Полевые цветы и сельскохозяйственные культуры даже пробовать не стала – слишком у такого меда резкий вкус и запах для моих обостренных чувств. Купила горшочек яблоневого. Тут же забралась пальцем под тряпицу, которой завязана горловина, макнула в мед и сунула в рот. Сладко, ароматно, хорошо! * * * Я пошла на рынок, чтобы порадовать себя чем-нибудь необычным. Вот, медом, например. Или фруктами какими, хотя для фруктов сейчас рано. В продаже есть только клубника, черешня и абрикосы. Порадовать я себя решила, потому что периодически надо это делать. Радовать. Иначе жизнь не приносит удовольствия, а без этого – какая это жизнь? Вот я и радую. Вознаграждаю себя за успешно законченный учебный год. «… мы так напились, что он упал под стол и там заснул. Еще и обоссался…». «… а он ее схватил за волосы, нагнул, подол задрал и…». На меня снова пахнуло запашком от гниющих отходов, на этот раз фруктовых. Жизнь тут проста и груба. И люди такие же. На меня накатило раздражение. Что я здесь делаю? В этой толпе, в этом городе, в этом варварском чуждом мире? С другой стороны, можно ли утверждать, что на Земле люди лучше? Я бы сказала «да», если бы не… Однажды я стала случайной свидетельницей задушевного разговора двух коллег в курилке. Немолодой уже мужчина, которого я считала добрым и порядочным человеком, делился воспоминаниями юности. Оказалось, на его счету участие в молодежной банде, пьянство, курение травы, уличные грабежи, жестокие драки, избиения и издевательства над слабыми. Это было раньше, с тех пор он остепенился, но и сейчас не считал то, что они творили, чем-то плохим. «Просто крутились, как могли, хотелось жить, а не выживать». А его собеседник, прекрасный семьянин, отец двоих детей, поделился историей группового изнасилования, которую он считал просто забавным случаем, потому что «она напилась, а мы ее к себе отвели и…». С тех пор я прислушивалась к тому, что говорят знакомые, и с удивлением замечала, что в их рассказах часто проскальзывают не столько даже случаи, сколько отношение к другим людям, которое больно цепляет мое чувство нравственности. Очень быстро я пришла к выводу, что если поскрести почти любого цивилизованного и порядочного человека, то внутри, под налетом приличий, найдешь дикаря, который радуется чужим страданиям. А если не радуется – то просто воспринимает чьи-то беды, как способ почувствовать себя выше других. Еще и оправдания ищет – «Он сам виноват», «Он плохой человек», «Жизнь такая». Слесаря чуть не убило сломанным лифтом? Вот дурак какой, зачем он туда сунулся! Парень упал и разбил лицо? Да он вообще неадекватный, может, он принимает наркоту? Давайте его уволим! Что? У него пятеро детей, и он хронически не высыпается? Как его угораздило столько наклепать? Сменщик засадил погрузчик в грязи, полдня его выдергивали? Да он же не умеет ничего, сколько раз я говорил! Еще и резину стер – опять колеса менять. Школьница залетела? Шалава потому что. У парня лишний вес и плохое зрение? Жирдяй и очкарик. Если уметь слушать, люди могут рассказать массу интересного. Приличная девушка вдруг поделится, как весело она провела отпуск в компании подруги и троих парней. Спокойный и мирный человек порадуется гибели врагов, еще и презрительно назовет их «петухами». Вежливый сослуживец с раздражением начинает говорить гадости о напарнике, манеры которого, как оказывается, его дико бесят. И о чем бы человек ни говорил, он рассказывает, прежде всего, о себе. Это я еще не говорю о тех, кто кровожадно радуется неурядицам у американцев, евреев, немцев, поляков, французов, арабов и прочих стратегических или временных врагов-соперников по геополитике или военным действиям. Геополитика, конечно, штука важная. Когда враг могуч и далеко – его легко не любить. Но я бы больше порадовалась возврату смертной казни для отечественных крупноразмерных взяточников. Наверное, я тоже не слишком цивилизованная… А вот тут смертная казнь есть. Можно сходить, полюбоваться, в безработный день опять вешать кого-нибудь перед магистратом будут или руки ворам рубить. Но я не пойду. Любоваться на чужие мучения – это не мое. Вот убить – это могу, а любоваться – нет. * * * «… а потом мы в трактир завалились, девок там взяли…», – общаются два молодых купца. «… говорят, у принца новая любовница…», – сплетничают кумушки-горожанки. «… я накопила на амулет от беременности, у ведьмы вчера купила! – говорит совсем молоденькая служанка подруге, ее собеседница распахивает глаза: – Ух ты! Дашь поносить?..». Беспорядочный секс – это плохо. Но отсутствие секса – тоже не сахар. А у меня он отсутствует. Я вся такая красивая и сексуальная, а его нет. Мои мысли свернули в сторону магистра Бравета Нелеса и наших непонятных недоотношений. Вот чего он мнется? Самой что ли заговорить с ним «об этом»? * * * За прошедшее с поездки в Блуа время наши отношения вообще никак не сдвинулись с мертвой точки. Правда, мы и виделись нечасто. Я готовилась к экзаменам и сдавала их, у него тоже дел полно. Встречи были, даже регулярные, но в основном по делам нашего стекольного бизнеса, мы общались втроем, с Фальмой. Точнее, вчетвером, четвертым стал призрачный слуга магистра, Рома. Бравет приспособил его, чтобы тот ежедневно мотался к нашим мастерским, узнавал у мертвых мастеров, как идут дела. Если возникали вопросы, приходилось общаться с ними через Рому, уточнять, советоваться. Не очень удобно, но гораздо удобнее и быстрее, чем ехать в Блуа лично. За такое применение мы с Фальмой стали называть слугу магистра Рома-смс. А на вопрос, что такое «смс», отвечали, что это «слуга-мертвец для сообщений». По ходу строительства и первых экспериментов серьезная проблема у наших мастеров возникла всего однажды. Серебряная амальгама, которую нанесли на стекло в качестве зеркального слоя, была гораздо светлее и ровнее оловянного покрытия, что применяют конкуренты, но… она оказалась очень мягкой и непрочной. Она и царапается при каждом неосторожном прикосновении, и отслаивается, и влаги боится… Нельзя такое недолговечное покрытие использовать для дорогих изделий. Облезет в королевском дворце зеркало – могут и голову отрубить. За оскорбление его величия. Мы как услышали о ненадежности покрытия, растерянно переглянулись с Фальмой. – Может, с составом поэкспериментировать? – поджала она губы. Оказалось, мастера уже экспериментировали. Больше серебра клали, меньше. Тоньше делали, толще. Не получается прочного слоя. Тот состав металла, который хорошо наносится на стекло, слишком мягкий. – Может, поверхность как-то обрабатывать надо перед нанесением? – выдвинула подруга другую версию. – Может, и надо. Но мы не знаем, как, – развеяла я ее надежды. – Мы всё, что могли, из памяти по этому поводу вытащили. Больше ничего не вытащим. Посидели, глядя друг на друга. Вспомнили, как зеркала выглядят. Первой догадалась я: – А помнишь, сзади коричневой краской закрашивают зеркала? И точно, оказалось, что краска эта – не просто краска, она защищает зеркальный слой от царапин, окисления и влаги. Как только мы это сообразили, тут же посоветовали мастерам зеркальный слой с задней стороны покрывать несколькими слоями столярного лака, сваренного из растительного масла. А для цвета – сажи в него добавлять. Наконец у нас закончились экзамены, а у мастеров всё готово к производству. Последние их эксперименты, проделанные на маленьких зеркалах, оказались успешными. Во всяком случае, они так говорят через Рому-смс. Мы едем в Блуа. Посмотреть своими глазами на результаты, понаблюдать, как мастера будут изготавливать первые большие зеркала. Волнительно это. * * * Поездка прошла обычно. Ехали верхом. Фальма захватила свою служанку, для создания комфорта, а я не стала. В дороге мы много разговаривали – а что еще делать в дороге? Бравет опять выказывал мне знаки внимания. То стремя подержит, чтобы мне удобнее было взгромоздиться в седло, то руку подаст, то поинтересуется, не устала ли. Но на этом – всё. Обниматься не лез, в любви не признавался, за попу не хватал. Добрались к вечеру, ночевали в деревне, в доме нового, назначенного уже нами, старосты. Хозяева смущались от такой чести – принимать у себя господ. Не знали, как нам угодить. А нам угодить было чрезвычайно просто – дать умыться с дороги, накормить и спать уложить. Утром мы направились к мастерским. Меня слегка потряхивало – волновалась. Хотя мастера через Рому-смс и передавали, что маленькие зеркала у них хорошо получаются, но одно дело слышать, другое – самой убедиться. А потом, маленькие – получаются, а вдруг большие не получатся? Мы столько сил и времени в это дело вложили, и сейчас увидим результат. Страшно! Бравет заметил мое состояние, за руку взял. Стало легче. Ладонь у него теплая, твердая, а пальцы сильные и длинные. Держит мою руку мягко, но уверенно. Приятно. Чувствуешь себя маленькой девочкой, когда-то так отец меня за руку держал… * * * Мастерские встретили нас столбами дыма из печных труб. От алхимической мастерской доносилась резкая вонь соляной кислоты. Около строений суетились подмастерья. Что-то носили, дрова кололи, работали, в общем. У дороги стояли двое мертвых стражников – в рыцарском доспехе, с алебардами и мечами. В магическом зрении на них были видны защитные амулеты. Помнится, Бравет говорил, что сопряжение защиты с печатями, которые обеспечивают привязку души и подвижность конструкта, оказалась непростой задачей. Но он, конечно же, справился. Мастера услышали стук копыт, вышли на улицу, выстроились рядком. Четверо. Стекольщик Фидо, алхимик Рафитул, ювелир Брен и новенький – столяр Фелеций. Новичок нас побаивался, а первая троица мастеров радостно улыбалась костяными челюстями. У меня при их виде отлегло от души. Раз подчиненные радуются приезду господ, значит всё у них хорошо. Хвастаться будут. После приветствий нас повели на осмотр продукции. Сначала – уже готовые маленькие зеркала. Мы посмотрели на несколько образцов. Стекло оказалось чистым и гладким, отражение четкое и светлое. Рамки с ручками – красивые и богатые. Всё, как положено. Единственный недостаток, что бросился мне в глаза, – стекло на зеркалах было толстым, почти в сантиметр толщиной. Потому зеркала у нас получились тяжеленькими. – Надо еще несколько форм заказать, – задумалась Фальма. – Чтобы обязательно овальное было, и маленькое круглое, в ладонь размером, и какое-нибудь необычное, в форме трапеции, скажем. Мастера покивали, соглашаясь, я тоже не протестовала. Форму заказать – мелочь, пусть будут. Мы придирчиво осмотрели не только сами зеркала, но и их рамы. Качество позолоты и резьбы нам понравилось. – Я подготовил несколько вариантов рамы под большое зеркало, – с поклоном сказал Фелеций. – Размеры ведь известны заранее. Угодно ли посмотреть? – Угодно! – оживились мы. В столярной мастерской нас встретил запах струганого дерева и лака. На подставках, как картины на мольбертах, стояли роскошные резные рамы, сияющие свежей позолотой. Одна – обычная, прямоугольная, с выпуклым растительным орнаментом. Вторая – с широкой фигурной верхней доской, на которых вырезан и раскрашен в геральдические цвета герб Блуа. Третья – в форме косматых изогнутых лучей, окружающих зеркало, похожая на безумное прямоугольное солнце. – Для особых клиентов можно вставлять в рамы драгоценные камни, не из самых дорогих – янтарь, бирюзу, малахит… – Да хоть бы и кварц, – добавил Брен. – Я могу выбирать красивые образцы, обточить их кабошонами и отполировать. Гранить драгоценные камни тут еще не умели, так что придется использовать округлые кабошоны. Может, как-нибудь потом мы попробуем изобрести огранку, но и тогда вряд ли мы станем пускать такие камни на отделку зеркал. – А может, нам попробовать делать оправы в стиле минимализма? Без вычурности, строгие, просто дерево, лак и полировка? – задумалась Фальма. Мое чувство вкуса тоже корежило от обилия резьбы и позолоты. Но… тут так принято. Это как с одеждой. Дешевая – просто прикрывает тело. Чуть дороже – сделана из добротной ткани. Еще дороже – из дорогой ткани и украшена элементами вышивки. Самая дорогая – шьется под фигуру, из нескольких видов тканей, со сплошной вышивкой и цветными вставками. Если вышивки где-то нет – значит, вещь не относится к высшему уровню престижности. Вот и Фелеций попытался объяснить, что без резьбы – никак. Не поймут. На такой дорогой вещи должен быт украшен каждый клочок поверхности, каждый уголок. – А ведь зеркало – это вроде мебели, так? – пришла мне в голову мысль. – А в королевском дворце мебель не вся позолоченная. Резная, с фигурными ножками – это да. Но позолота не везде. Есть и покрытая белым лаком. И из экзотических пород дерева. И с инкрустацией из кости. И с цветными узорами. – Надо думать, – кивнула Фальма. – А пока первый образец сделаем в этой раме, – указала на резную раму с гербом. – А второй – в той, – ткнула пальцем в самую простую. – Давайте начинать литье! – оживился Фидо. – У меня всё готово. Печи давно разогреты, стекольная масса уже расплавилась. * * * Когда мы подошли к стекольной мастерской, изнутри раздалось резкое шипение с примесью треска. Из дальних окон выплыли клубы пара. – Подмастерье на первой печи варит стеклянную массу про запас, – пояснил Фидо. – Расплав в воду вылил. Я вошла внутрь с опаской – вдруг он опять чего-нибудь такого устроит? Но скелеты-подмастерья, занятые своими делами, больше не пытались обварить нас паром. Мастерская встретила нас жаром. В печах гудело пламя. И если плавильная печь была закрытой, тигли с шихтой ставили прямо внутрь, на специальную полку, то вторая, для литья листов стекла, имела раскаленную верхнюю плиту. В круглом гнезде стоял тигель с расплавом стекла. Он от жара светился в полутьме помещения, цвет стеклянной массы был даже не алым, а желтым. Рядом переливалась оранжевым и красным ванна с оловянным расплавом. Зрелище было завораживающим. – Хм?.. – Фальма озадаченно уставилась на полку. Там лежали формы для отливания маленьких зеркал. Я не сразу поняла, что ее удивило. Пригляделась. Формы, которые мы заказывали в кузнице Академии, из медной полосы, лежали оплавленными. А рядом – такие же, но из железа. – Тут ведь какое дело, – засмущался мастер. – Оказалось, медь оплавляется, стоит чуть перегреть печь. Валки медные, которыми расплав ровняем, – толстые, им всё нипочем. А формы – из тонких полос, и на плите долго лежат, они плавятся. Вот мы у деревенского кузнеца и заказали железные. А чтобы стекло не липло к железу, оловом его обливаем. – Молодцы, – похвалила Фальма. – И еще черпак заказали, чтобы точное количество стекла отмерять можно было. А то вначале про него забыли. – Давайте начинать, – не утерпела я. Мастер улыбнулся костяной челюстью и со словами: «Пусть Судьба поможет!» – стал черпать расплав и выливать его порциями на олово, распределяя по углам и середине ванны. Жидкое стекло вязко поползло, растекаясь по поверхности олова. По жидкому металлу пошли ленивые волны. Мастер взял широкий медный скребок на длинной ручке и помог стеклу равномерно распределиться по поверхности. – Ну вот, теперь ждать, пока остынет, – развел он руками, когда жидкое стекло разгладилось и скрыло поверхность олова. – Надо бы для ванны какую-то крышку приспособить, – задумалась я. – Зачем зря воздух греть? Наверное, и температура выше поднять получится, вязкость стекла ниже станет, его слой можно будет тоньше делать. – Деревенский кузнец не сумеет. Вот тот, что плиту ковал – он сможет. Только очень уж тяжелой крышка получится. Нам бы потоньше. – А не прогорит? – А если и так – что за беда? Прогорит – заменим. Пусть сразу еще одну, запасную, скует. Ждать, пока стеклянный лист будет постепенно остывать, смысла не было. Мы покинули мастерскую. Потом, после обеда вернулись, поглядели, как Брен наносит отражающий слой. Амальгаме тоже требовалось время на застывание. И еще лаком сверху ее покрывали, в несколько слоев, а масляный лак сохнет долго, каждый слой – половину суток. Только потом готовое зеркало Фелиций вставил в раму и положил в ящик для перевозки. Нам пришлось задержаться на несколько дней. Зато первое же зеркало сделали удачно. Поговорка о первом блине, который всегда получается комом, не оправдалась. Когда мы возвращались в столицу, Фальма одолжила у родителей дормез. Мы ехали быстро и с относительным комфортом. А на багажной полке стояли ящики с двумя большими зеркалами и десятком маленьких. Еще несколько больших зеркал находились в мастерской, на разных стадиях производства.