Глава 33

Маше я рассказала всё между лекциями, даже о Василии Сталине. Она ахала, прижимая руки к щекам. Ей тоже, как и мне было жалко его, и она совсем не понимала, зачем так дискредитировали делА вождя.

— Мы верили Иосифу Виссарионовичу и даже тогда, когда немцев выселяли из центральных земель вместе с семьями к нам в Поволжье. Понимали, что если придет фашист, то не пощадит, как и евреев. Мы для него тогда были предателями. А Сталин понимал, и ему мы были дороги. А сейчас уж и не знаешь, во что верить. Зачем-то сына арестовали? Он-то что им сделал?

Она еще не могла поверить, что и при Сталине были перегибы, что очень много людей пострадало невинных. Под одну гребенку хватали всех, на кого поступал донос и во всём был виноват не Сталин, а те, кто сидели рядом, и те кто писал доносы на соседей, на коллег, и даже на родню. У кого зависть играла, у кого злоба, у кого ненависть. Теперь же пытаются свалить на близорукость вождя, а надо смотреть на его окружение. Он, конечно, тоже виноват, ведь короля делает свита, но нельзя же огульно хаять огромные заслуги этого удивительного и умного правителя. И сейчас, когда я увидела его сына, униженного, оскорбленного — я почувствовала всю несправедливость сегодняшней политики в этом отношении.

Нельзя строить будущее, отрицая прошлое!

Скоро приближался праздник восьмое марта. Сейчас он не был выходным днем, но всё равно отмечался повсеместно. Я послала предварительно Глаше открытку с поздравлением, как и до этого Иванычу с двадцать третьим февраля. Они же меня поздравили и с днем рождения. Тогда Глаша передала через Иваныча корзинку пирожков, банки с медом, вареньем, грибами и огурцами. Мы отметили этот день пиршеством животов. Еще набежали ребята и девчонки из других комнат и все съели, то есть пироги и пирожки, а также грибы и огурцы, добавив к ним картошку и вино. Подарили мне трех красных новогодних петушков с пожеланиями и заставили читать вслух. Все были смешными и мы хохотали от души. Потом пили чай с вареньем и пирожными, что купили вскладчину. В общем, свой день рождения я отпраздновала наилучшим образом — сначала с любимым мужчиной, потом с друзьями.

Мои девчонки по комнате знали, с кем я провела предыдущий вечер и где была, но молчали, как партизаны. Я попросила об этом. И только Петя пытал меня, где была, так как справлялся, чтобы поздравить первому, но меня не было в комнате. Девчонки еле успокоили его, сказав, что уехала к Глаше в Химки. Так он требовал сказать адрес и собирался ехать меня встречать.

— Бедный Петька! — вздыхала я. — Почти как в кино «Укротительница тигров». Там тоже Петя остался с носом, а его девушку увел красивый командир мотогонщик.

И что это у меня всё складывается как у героев фильмов? А может в этом и есть судьба? Может это мой мозг собрал все данные, как компьютер и выдает мне объемные картинки, а я сейчас лежу в коме и пускаю пузыри?

— Нет-нет! — вдруг испугалась я. — Уж больно чувствительные и последовательные дни и люди рядом более чем материальные. Фу, ты! Додумаешься тут до сумасшествия с такой-то фантазией!

Всех своих женщин преподавательниц мы поздравили газетой, разрисовав её цветами и флагами. Я написала заметку про Клару Цеткин, которая предложила вместе Розой Люксембург отмечать день женщин, борющихся за свои права. Это случилось в тысяча девятьсот десятом году, а в следующем году эта дата была утверждена на Европейской конференции женщин-социалисток. Так они привлекали внимание всех жителей земли к извечному женскому порабощению. Клара была коммунисткой, несколько раз избиралась в рейхстаг от партии коммунистов, работала в Коминтерне. Ленин считал её верной партийкой и дружил вместе с Крупской. Она похоронена в Кремлевской стене на Красной площади, и я видела её табличку, когда обходила стену позади мавзолея.

Мою статью одобрили и даже похвалили. И это был, конечно «серый кардинал». Он даже поинтересовался, где я добыла такой материал, которого мало было в общем пользовании. Я сослалась на заметку в какой-то газете, в какой не помнила, так как была мала и вступала в комсомол. Готовилась и много читала про революционеров. Тогда принимали с четырнадцати лет. Не могла же я ему сказать, что читала о ней в компе в википедии, когда рассказывала для общего представления этого праздника своим детям в школе! Моя полуправда сошла за правду.

Женщинам преподам мы подарили по гвоздичке и открытке с поздравлениями. Они были довольны. Даже сам «барин», так мы звали нашего декана, пришел и поздравил нас девочек с международным женским днем. Пожелал оставаться такими же свободолюбивыми и активными комсомолками, какими были коммунистки Клара и Роза.

А еще мы вставили в газету несколько куплетов о женщинах и о любви. Этот абзац пошел на «ура». Здесь я взяла на себя смелость и поместила не только четверостишья классиков, но и Омара Хайяма и Роберта Бернса. Текст песни на его слова из фильма того же Рязанова «Служебный роман», особо заинтересовал девчат и они даже переписывали его к себе в тетрадки.

— В моей душе покоя,

Весь день я жду кого-то.

Без сна встречаю я рассвет

И все из-за кого-то.

Со мною нет кого-то,

Ах, где найти кого-то.

Весь мир могу я обойти,

Чтобы найти кого-то.

О, вы, хранящие любовь

Неведомые силы,

Пусть невредим вернется вновь

Ко мне мой кто-то милый.

Но нет со мной кого-то

Мне грустно отчего-то

Клянусь, я все бы отдала

На свете для кого-то.

Когда я читала этот стих в комнате перед девчонками, они даже всплакнули. От умиления!

— Это как молитва! — С придыханием сказала одна из сидящих. А Маша всё допытывалась, где я нашла такие стихи. Ведь кто такой Бернс даже тогда, в мое время, многие узнали, лишь посмотрев фильм.

Вот так просвещала своих сокурсниц поэзией Западной Европы и Азии. Но «комиссарша» все же сказала, чтобы поменьше я увлекалась такими поэтами.

— Ты комсомолка, Малышева, и твои предпочтения должны быть с коммунистическим задором, жизнеутверждающие, а не эти «розовые сопли капиталистов».

Ну, и что я могла возразить? Я, конечно, сказала, что приму к сведению. Та лишь прищурилась, но цветок и карточку взяла. Значит, не отказывается от внимания. Думаю, что и стихи прочла. Только не может без критики.

Она, по сведениям наших вездесущих девчат, не была замужем, и не имела детей. Вся в партийной работе и в «первых рядах строителей коммунизма». На кафедре была бессменным парторгом. Резка, грубовата, решительно пресекала любые отхождения от политики партии, считая, что «старшим товарищам виднее». Недаром мы прозвали её «комиссаршей». В последнее время она постоянно цеплялась к нашей газете и лично ко мне. Мелко так подкалывает и учит. Противно! Но терплю, мне еще учиться и учиться.

Сергей Витальич прислал телеграмму: «Поздравляю самую красивую и самую лучшую девушку на свете с праздником. Желаю счастья. В командировке до мая. Не скучай. Твой генерал».

— Вот это он зря подписался! — фыркнула Маша, когда я зачитала ей текст телеграммы. — Признался на всю ивановскую в своих чувствах. Теперь жди. Пойдут сплетни.

Я не понимала, почему она так говорит, ведь там нет ничего — ни признаний, ни поцелуев. Всё чинно и скромно.

— Да как ты не понимаешь! — тыкала она в текст. — Во-первых телеграмма! Во-вторых — Твой! Где это видано, чтобы этот мужчина был «твоим»? И что это значит, как ни любовник? Пойми, ведь тебя всякий осудит, как узнает, сколько меж вами разница. И злым языкам будет все равно, любите вы друг друга или нет. Ты будешь охотница за добром и пропиской, а он старым развратником!

Я была в шоке! Впервые услышала из уст подруги такие слова. Она всегда была на моей стороне и никогда не порицала наших отношений, а тут с таким вызовом, будто сама хотела это все сказать. Я заплакала.

— Эй! — кинулась она ко мне. — Это не я тебе говорю. Не принимай эти слова за мои мысли. Это со стороны так будут думать. Я когда-то прошла по такой стезе отношений и получила такое количество негатива, что даже сбежала сюда. Не дай Бог, тебе столкнутся с этим! При том не забывай о зависти! Слишком он лакомый кусок для многих! И я уверена на все сто, что уже по углам обсуждают эту телеграмму. Ведь он прислал её на общежитие и многие её читали. Здесь у всех свои уши. Ты уж отпиши ему, чтобы таких вещей больше не делал. И письма только на до востребования. Обязательно. Здесь сопрут, и не почешутся! И так уже гуляют по общаге сплетни о твоем посещении Кремля, а теперь и ресторана. Ты же не скрывала и не брала с наших зарока? А если дойдет до деканата, а еще хуже до «комиссарши»? Тогда беда!

Я утирала слезы и понимала, что она во всем права, и мы с ним сделали большую ошибку, что слегка приоткрылись. Я написала генералу обо всем, что услышала и попросила, ради всего святого, быть в письмах сдержаннее и писать на до востребования, как тогда в совхозе. Там была вынужденная ситуация, здесь же страшно сказать какая.

Дни шли за днями. Мы учились и ждали весны. На улицах было грязно и серо, как и всегда в марте. Но иногда проглядывало солнце, и мы сидели на лавочках и поглощали ультрафиолетовые лучи. Даже пахнуть стало вкусно.

— Скоро уже приедет Сережа, и мы обязательно встретимся!

Мечтала я, читая его письма полные ласки и любви. Я же была несколько скупа на лирику и редко писала, что люблю или скучаю, но он не обижался, он любил сам и знал, что я отвечаю ему тем же.

Где он был и что делал, мне было неизвестно, да я и не спрашивала. Лишь иногда он писал, что сейчас занимается интересным новым делом, что в этом году мы многое узнаем и будем в восторге. О чем хотел сообщить, мне было недосуг расспрашивать. Шли упорные занятия по языкам, и я много занималась, даже уходила с книжкой в скверик или ходила по дорожкам, повторяя глаголы и заучивая слова. Два месяца до конца года и мне нужно сдавать без троек и без хвостов, чтобы получать стипендию. Теперь и я влилась в студенческую голодовку. И если бы не генерал, который вручил мне через Володю конверт с тысячью рублями, как мы бы жили, я не представляю. Я, конечно, сказала, что прислали родные за три месяца, и мне поверили, потому что их полностью внесла в общак, то есть на продукты и первую необходимость: мылки стиралки, проездные и даже билеты в кино.

Все шло по накатанному: институт, читальный зал, общага, уборка-готовка. И вот подходил к концу апрель. На улице всё подсохло, даже распускались первые цветочки, и подрастала зеленая травка на газонах. Верба распушила свои бутончики.

— Скоро Пасха! — Вздыхала я по-старушечьи и ловила себя на этой мысли.

Девчонки болтали на кухне, что она двадцать первого числа, и поэтому будет не субботник, а воскресник, вместо обычного двадцать второго в день рождения Ленина, приходящегося на понедельник. К этому времени мы подготовили газету и оставили место для фото, как мы работаем на общесоюзном воскреснике. Поместили статью о первом коммунистическом субботнике первого мая двадцатого года, когда вождь принимал участие в уборке территории Кремля. Были там и вырезки из старых газет, где работали люди бесплатно во имя коммунистического труда. Эту передовицу уже писала не я и «комиссарша» не сказала ни слова. И чего привязалась!

— Точно, — тогда подумала я. — Ко мне придирается! Может и её смутил мой генерал, когда и приходил и звонил «барину»? Или что-то подозревает?

В субботу, после второй пары, я поехала к Глаше, праздновать Пасху, как и договаривались ранее. Я еще ни разу у них не была и поэтому с радостью села в машину Иваныча, на которой тот приехал за мной к общаге. Маше сказала, что постараюсь приехать, возможно, утром и прямо к лекциям, а завтра на воскреснике прикрыть меня. Если спросят — наврать про недомогание родни. Она обещала.

Мы ехали и весело болтали на разные темы. Я была довольна, что смогу побыть среди дорогих мне людей целые сутки, и сегодняшний вечер соответственно. Когда подъехали к домику, где жили мои друзья, то я удивилась, увидев Глашу одетую и с корзинками. Мы обнялись, расцеловались.

— Проходи в дом, — сказала она весело. — Там тебя ждет подарок. А мы уж потом.

Я даже растерялась, видя, как она садится в машину, и они отъезжают от калитки. Не понимая и даже не догадываясь, прошла небольшой дворик и зашла в прихожую. Там было темновато, и уже хотела толкнуть двери, как они сами рывком открылись, и я угодила в объятия…генерала!

Охнула и пропала.

Мы целовались…Не так! Мы — ЦЕЛОВАЛИСЬ!

А потом всё было как в тумане — только и помню его руки, губы, тело, мои стоны и крики. Я стала его женщиной, любовницей, женой, как он и сказал, когда наши страсти улеглись, и мы слегка опомнились.

— Я так ждал этого, так скучал по тебе, любовь моя! — Шептал он, прижимая к себе мое обнаженное тело, и я чувствовала его всей кожей, всем своим существом и хмелела от его слов, объятий, поцелуев. И сама прижималась и целовала. Что-то говорила, как-то отвечала. Но все равно мы были пьянЫ своей близостью и своей любовью.

У меня появилось желание познать его вновь, чувствуя возросший его аппетит, и попыталась перекатить на себя его тело. Он поддался и лег.

— Тебе не будет больно? — прошептал он мне в губы, оторвавшись от моих настойчивых поцелуев. — Все же в первый раз.

Я помотала головой, и мы вновь познали сладость любви. Он показал мне такую страсть и напор, что я даже слегка протрезвела, когда услышала его тяжкий стон, после моего выкрика. В общем, постель Глаши и её простыни были изгвазданы в моей крови и в его выделениях. Надо было спасать положение. А как? Здесь я была впервые, ничего не успела разглядеть, и при том уже было темно и за окнами и в комнате. Нам-то не нужен был свет, пока мы занимались в постели. Теперь я лежала и думала, что и где. Надо вставать, надо к тому же узнать сколько времени. И поесть.

Голодно, однако! Сил много потрачено и его и моих.

— Где здесь свет? — спросила я, потихоньку вылезая из-под его руки. Он лежал на спине и прижимал мня к себе, лежащую на его плече. — Мне надо привести себя в порядок. И поесть! Тебе не хочется?

— Мне хочется лежать с тобой, целовать тебя, и не выпускать из объятий. Но ты права.

Он легко соскочил с кровати и прошел в угол. На фоне сероватого окна его силуэт еле угадывался, а когда он повернул выключатель и сам обернулся, то я чуть не ахнула, увидев его обнаженным. Я, конечно, видела его частями, так сказать, чаще в одежде, но вот так!

Он был хорош! Абсолютно молодое тело, абсолютно! И при том я не видела, чтобы он занимался спортом. Может быть, когда я отсутствую, или просто не показывал виду? Слегка курчавость на груди, которую я уже знала, переходила дорожкой вниз по животу на приличное мужское достоинство, и заканчивалось крепкими ягодицами, когда он повернулся спиной. Я аж, прикрыла глаза от удовольствия, так мне было приятно, что мой мужчина не только силен в постели, но и красив телом, несмотря на годы.

— Да при чем тут годы? — раздраженно спорила с собой. — Как раз «опыт — сын ошибок трудных» и есть необходимый вариант при первой близости для женщины, чтобы разбудить «спящую царевну», и она поймет и полюбит игру в постели. Иначе её ждет разочарование и как результат фригидность. Уж я-то знала и по своему прошлому опыту и по рассказам других женщин. Первый мужчина — самый главный, ибо он и только он решает судьбу будущей женщины.

— Ну, и что будем делать дальше?

Присел генерал ко мне на кровать, взял ладонь и поцеловал.

— Надо бы умыться. — Пропищала я, виновато поглядев ему в глаза. — Набезобразничали мы с тобой. Глаша рассердится.

— Не рассердится. — улыбнулся он. — Там в печке ведро с теплой водой, а я принесу тебе таз.

Еще раз поцеловал пальцы и встал. Так же, не одеваясь, вышел в сени и загремел ведрами. Поставил небольшой таз на пол и туда же ведро из печи. Показал рукой на кружку и вновь вышел. Я подскочила, увидела испачканные простыни и бросилась к тазу. Встала ногами, и начала мыть свои девичьи потеки и мужские выплески. Тут же лежало полотенце. Вытеревшись, обернула бедра и собрала измазанные простыни в узел. Огляделась и увидела шкаф. Открыв, взяла с полки чистую и застелила. Пока делала, вернулся мой генерал.

— Бррр! — встряхнулся он и кинулся к полотенцу. — Холодок приличный! Не лето!

— Ты что это, мылся на улице? — Я аж, присела на кровать от удивления. — Весь синий! Иди ко мне!

Он хмыкнул и подошел, оборачивая себя полотенцем:

— Не прижимайся, застынешь.

— Ну и пусть, — пробормотала я, прижимаясь губами к его животу. — Я так хочу.

Я целовала его неистово, потом отбросила полотенце и прихватила за уже вставшую часть ладонью и слегка сжала. Он застонал и, опрокинув меня на кровать, стал покрывать тело поцелуями. Дошел до груди и потом губ. Подхватив под колени, перевел меня на постель, сняв полотенце. Мы отдавались друг другу вновь и даже с еще большей страстью, нежели прежде — то ли от холода, то ли от вновь возникшего желания.

— Жажда! — Так потом определила я, вспоминая наши объятия. — Жажда обладания! Вот чего мы боялись и чего хотели. Оба!

Заснули только когда начало светать, и спали до самого полудня. Очнулись, когда услышали шум машины и голоса во дворе. Это приехали хозяева приютившего нас дома — Глаша с Иванычем. Надо было вставать и одеваться, пока они не вошли.

— Христос Воскресе! — громко вскрикнули они, входя в комнату.

— Воистину воскресе!

Ответил генерал и перекрестился. Я вторила ему полу шёпотом, и тоже перекрестилась.

Мы расцеловались, как и положено христианам в день Пасхи.

— Ну, здравствуйте, люди добрые! — улыбался Иваныч. — С праздничком христовым!

— И вас! И вас! — сказали мы с генералом.

Они смотрели на нас и понимающе улыбались.