Глава 7

Утром выяснилось, что Булат воспользовался незапертой дверью, съел печенку, остатки макарон, батон, два пирожных «Корзиночка», один «Лимончик», и – судя по огрызкам, валявшимся во дворе – десяток яблок. Зато мешок в летнюю кухню занес, тыквы переложил в сарай, на полки, а часть картошки пересыпал в короб. Кристина подмела сладкие крошки с пола и поняла, что надо идти в магазин – похоже, прежде оборотень жил впроголодь. Надо его немного откормить. Пошли вдвоем: Кристина медленно, Булат – зигзагами, успевая заглядывать во дворы и помечать кусты. Сентябрьское солнце грело деликатно, без летней жесткости. Палисадники, обретшие вторую жизнь после дождей, радовали пятнами свежих цветов. Кристина наслаждалась прогулкой и прислушивалась к себе, выискивая страх и обиду за обман. Нет. Если что и промелькнуло, то вытерлось любопытством. Интересно было, может ли Булат превращаться по собственной воле или ему нужна полная луна. Скрывают ли его от системы, как Кристину, или он списан за то, что не выполнял служебные обязанности? Как могут использовать оборотня, Кристина себе примерно представляла. Наверняка ликвидатор. Она попыталась сообразить, какая сейчас фаза луны: не смотрела на небо, надо в отрывном календаре проверить. Появилась и пропала минутная неловкость – календарь повесили на стену другие люди, а она, Кристина, старается попадать в следы чужой жизни, отрывая листки и складывая их в коробку с надписью: «Для растопки». От этой неловкости вытянулась правда. Оборотень был таким подменышем, даже еще хуже – Кристине хоть фальшивую биографию и дом выдали вместе с новыми документами, а Булату только будка и ошейник достались. Если сбежит, то всю оставшуюся жизнь будет по помойкам слоняться или в лесной норе прятаться. Никогда не сможет встать на ноги, пройтись по улице без оглядки. «Это и прогоняет страх. Нашелся товарищ по несчастью. Я не одинока. Разговаривать, зная, что тебя понимают, хоть и не ответят – приятнее. А секретов я и псу не выбалтывала. Не привыкла делиться секретами». Ярмарка встретила их суетой, лишенной субботнего лоска. Исчезли сервированные столы, красивые корзинки с фруктами возле палаток, эстрада, на которой выступал ансамбль. Передвижной зоопарк тоже увезли – этому Кристина особенно порадовалась. В «Универсаме» подвоза не было. Кристина прошла вдоль открытых холодильников, набрала сметаны, творога в ведерках, копченой ставриды, замороженного минтая и пельменей, к которым Булат питал слабость. Следом в тележку отправился каравай хлеба и три сдобных рогалика по четырнадцать копеек. Кристине больше нравились маленькие светлые рогалики по пять, а Булату – темные, сладкие, обсыпные. Пусть ест. Кристина помнила, как она впервые отъелась в специнтернате, где можно было брать добавку, и как перепробовала кучу всего незнакомого, когда переселилась в общежитие и начала тратить зарплату. Мысль о том, что она ущемляла Булата в еде, была крайне неприятна. Но, вроде бы, не отказывала, если тот что-то просил. Хоть за жадность стыдиться не надо. Выйдя из магазина, она скороговоркой отчиталась о покупках. Булат посмотрел на нее с насмешкой, сунул шею в ручки сумки и пошел не к дому – к ярмарочным рядам. – Что-то еще купить? Оборотень ответил коротким «афф-ф» и довел Кристину до бочек с капустой и прочими соленьями, стоявшими прямо на углу. Краснощекая продавщица, которой Кристина протянула пакеты, запасливо припрятанные в сумке, взвесила им кило серой капусты, кило провансаля и полтора кило моченых яблок – под одобрительное урчание Булата. Уходили, зная адрес магазина «Фрукты и овощи», в котором всегда продавался разнообразный ассортимент солений – в двух трамвайных остановках от «Универсама», надо иногда ходить – и слушая похвалы продавщиц: «До чего же песик послушный! Сумку тащит, умница! Вот бы и нам такого помощника!» Кристина представила себе государственную программу «Оборотень – в каждый дом», содрогнулась и ускорила шаг. Булат занес сумку прямиком в летнюю кухню. Поставил на пол, перекатился, превратился, ударяясь о старый стол-комод и кровать с матрасом-сеткой одновременно. Без церемоний вытащил пакет с квашеной капустой, сладкий рогалик, и начал есть, захватывая капусту щепотью и урча от удовольствия. – Может, маслом полить? – издали спросила Кристина – подходить близко она боялась, чтобы оборотень не подумал, что у него хотят отнять еду. Булат помотал головой, подтянул к себе пакет с мочеными яблоками и зачавкал с утроенной силой. Кристина развернулась и ушла в дом – медленно нашарила ключ под крыльцом, отперла, постояла на пороге, оглядывая соседский двор и свой сад. Вошла в коридор и поежилась от холода. Странно. Дом, конечно, почти не прогревался солнцем – деревья затеняли. Но откуда такой стылый сквозняк? Заскрипела, приоткрылась дверь в большую комнату. Кристина почувствовала ледяное прикосновение, пошатнулась, оперлась на холодильник. Перед глазами закружились, заплясали отражения – тысячи лиц, тысячи зеркал, хрустко разбивающихся на тысячи тысяч осколков. Голос – скрипучий, старческий – забормотал, уговаривая: – Пожалей-ка и меня, среди ночи, среди дня, греет тело телогрейка, тростником поет жалейка, пела-пела, захрипела, душу жалостью изъела, оторви мне чуточку, подойди же, дурочка… Кристина двинулась на зов, еле передвигая одеревеневшие ноги. Наговор впился в душу острым крючком, неотвратимо тянул к трельяжу. Когда-то Кристину предупреждали, что в зеркалах могут таиться ловушки: обладатели других даров оставляли «захоронки», скрытые ворохом чужих отражений, рассчитывая на воплощение после смерти. Наговоры обычно завязывались на страстях – гордыне, алчности, похоти. Кристину поймали на жалости: сострадание Булату было искренним, несвойственным обладателям даров, державшим подобные чувства в узде. Комната встретила Кристину сумраком. Дымку источало зеркало, переполненное клубами черной мути, в которой мелькали руки, лапы, когти, копыта. – Ближе! – голос обрел силу, приказ исключал неповиновение. Кристина шагнула. Шагнула еще и еще, задыхаясь от усилившегося запаха пудры и духов «Пиковая дама». Из клубящейся черноты высунулась морщинистая рука без перстней и маникюра, с одним-единственным гладким кольцом на безымянном пальце. Хватательное движение пропало впустую – Кристина отшатнулась. – Ближе! – голос закипел злостью. Кристина закрыла глаза и почти шагнула вперед, но вздрогнула от грохота за спиной. Булат – голый, сильный, проворный – оттолкнул ее от зеркала. Ухватил руку за запястье, сдавил, рявкнул: – Пошла вон, пожалейка драная, пока я тебя не заштопал! Комнату заполнил истошный визг. Пальцы попытались вцепиться в Булата. Тот резко вывернулся, сломал запястье со стеклянным треском, заставляя повиснуть пустой перчаткой, повторил: – Пошла, кому сказал! Черная дымка осела на пол грязными клубами – то ли пылью, то ли паутиной. Очистившееся зеркало сначала лопнуло пополам, потом, подумав, покрылось сеткой трещин. Булат отряхнул ладони, удивленно спросил у Кристины: – Неужели ты меня пожалела? С чего бы? – Из-за еды, – еле размыкая губы, ответила она. – Тебе было мало. – Нет, – замотал головой Булат. – Перестань. И не думай. Я больше ем, когда превращаюсь. До этого я не превращался, силы не тратил. А псу еды было навалом. Кристина всхлипнула – вместе с хрустом зеркала из груди вырвали крючок, это было очень больно – и осела на пол. Булат подхватил ее, не давая упасть. Усадил, позволил уткнуться лбом в свое плечо – твердое, надежное, попахивающее квашеной капустой – и неловко погладил по спине. – Ну-ну… успокойся. Все закончилось. Она больше не придет. Купишь новое зеркало с завода, и тебя никто не потревожит. – Куратор… куратор заметит, подумает… – задыхаясь, пробормотала Кристина. – Наврем куратору, – уверенно пообещал Булат. – Успокойся. Сейчас заварим чаю, чаю сладкого попьешь, и тебе полегчает. А история эта очень кстати. Если ее правильно подать, и тебе вреда не будет, и мне небольшая помощь.