Глава 9

Утром Кристина подошла к будке – Булат лежал на спине, потешно выставив живот, и грелся на солнышке – и тихо, но твердо сказала: – Никаких ужей. Никаких шишиг. А то лишу капусты и отдам груши бабе Тасе. Приказ ясен, рядовой Булат? Пес ехидно усмехнулся, черные губы подчеркнули опасную белизну клыков. Булат завозился, пачкая шерсть в пыли, задрыгал лапами – настоящая придурковатая дворняга, радостно приветствующая хозяйку. Кристина вздохнула и отправилась греть воду. Последствия вчерашней готовки придется отмывать, не ждать же, пока засохнет и отвалится. После инцидента с ужом зажили мирно. Дверь Кристина не запирала, потому что яблоки и груши разложили в спальне – в летней кухне места не было – и Булат по ночам прикладывался к плодовому запасу, громко чавкая на весь дом. Там же, в спальне, на спинке стула, висела выстиранная и выглаженная одежда. Брюки и пару рубашек Кристина купила в комиссионном магазине, не беспокоясь о завышенной цене, а еще через неделю с помощью сына тети Таси приобрела два комплекта военной формы. Для товарища, который обещал заехать в гости. – Может быть, на реку выберемся. Он рыбак. Я-то – нет. Но долг гостеприимства обязывает. Знакомец тети Тасиного сына, прапорщик при складе на военном аэродроме, обеспечил и нательное белье, и сапоги, и даже заброды. Кристине и напрягаться не пришлось, за деньги к калитке привезли. Булат смотрел на форму и улыбался, напоминая, что он не мерзнет. Во второй половине октября, когда осеннее тепло сменилось ночными заморозками и бесконечными дневными дождями, оборотень перестал кичиться морозоустойчивостью. Нарубил дрова, не позволяя Кристине махать топором, принес из огороженного закутка ведро угля и поставил возле печки. Сам же печку и растопил – Кристина смотрела на дрова и уголь растеряно, не зная, как взяться за дело. С тех пор они плотно закрывали ставни в начале шестого, Булат перекидывался, одевался в спальне – рубашки все равно игнорировал – протапливали печь, готовили, ужинали, обсуждали нехитрые планы на следующий день, пили чай, смотрели телевизор. Иногда Булат оставался ночевать в доме, в прохладной спальне, иногда уходил во двор. Говорил, что ему воздуха мало. Кристина продолжала спать в большой комнате, на диване, возле стены, набиравшей тепло от печки. Засыпала она не сразу, и не от духоты. Тело начало оживать, ежедневные боли исчезли, литры и килограммы лекарств вывелись из организма. Ежевечернее любование Булатом способствовало греховным мыслям. Оборотень излучал силу, умел пригвоздить взглядом, демонстрировал крепкое тело без намека на кокетство. Скорее всего, и не думал, что его движения плечами или потягивания отзываются томительной волной у сожительницы-соседки – Кристина даже в мыслях не называла себя хозяйкой. А если бы догадался?.. Наверное, рассмеялся с плохо замаскированным презрением. Для хищника невзрачная мышка Крыся интересна как добыча и пища, без гарнира из прочих страстей. Кристина страшилась и догадки – Булат частенько поражал ее проницательностью – и собственной готовности сдаться без боя, без переговоров и условий. В один из вечеров она почти решилась на признание. Осеклась под взглядом оборотня, неотрывно смотревшего на ее губы. Замолчала и полночи ждала – Булат вернется, поймет, ляжет, придавливая крепким телом, поцелует, и… Нет. Не догадался, не вернулся. Ушел к ужам и шишиге, не подозревая о желаниях Кристины. «Это и к лучшему, – в очередной раз думала она, пользуясь минутами одиночества. – Это к лучшему». Первые дни ноября полыхнули алыми стягами. На фасаде «Универсама» растянули и закрепили транспарант с надписью «Да здравствует 65-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!» В школьном дворе, по заиндевевшей траве на футбольном поле, маршировали девочки в пунцовых комбинезонах, слаженно подкидывающие огромные надувные мячи – тренировалась колонна, которая выйдет на демонстрацию. Развевались кумачовые флаги, рдели букеты искусственных гвоздик. Город готовился к праздничным выходным. В пятницу Кристина едва-едва успела купить капусту – позабыла о коротком рабочем дне. Достучалась в окно, сердобольные продавщицы увидели-узнали, впустили в магазин и ее, и Булата. По случаю праздника Кристина расширила привычный список и взяла не только разнообразную капусту и моченые яблоки. Еще соленые огурцы, твердые зеленые и бурые помидоры с налипшей соломой и несколько ломтей моченого арбуза. Булат на арбуз косился с откровенным недоверием, пару раз чихнул и – то ли в пику, то ли выражая желание – ткнулся носом в бочку с головками моченого чеснока. Чеснок Кристина тоже купила. Домой пришлось возвращаться пешком. Трамваи были переполнены, ни с сумкой, ни с псом не впихнешься. На последнем квартале Кристина обратила внимание, что Булат дрожит. Шерсть временами вставала дыбом, бока и спина тряслись. Мелькнула мысль – «довыпендривался, простудился!» Во дворе, когда Булат уронил сумку и повалился набок, корчась в судорогах, Кристину накрыла волна страха. Что делать? Бежать, звонить куратору? Вызывать ветеринара? А где его взять, этого ветеринара, да еще в пятницу вечером? Руки затряслись. Кристина кое-как пристроила пакеты на крыльцо, попала ключом в замочную скважину и отперла дверь. Она с трудом занесла Булата в коридор – тяжеленный, как будто свинцовый! – уложила на коврик, погладила по голове, жалобно спросила: – Что делать? Я не знаю! Превратись! Скажи, помоги! Булат обратился с криком – такое было впервые, хотя Кристина подозревала, что смена формы болезненна. Из перекошенного рта потекла струйка слюны, темные глаза помутнели, закрылись сизыми бельмами. – Смертный унаследует у смертного, – прохрипел Булат. – Время перемен, время дальней дороги. След в след, кровь к крови, шерсть к шерсти. Падет стена, сольются земли. В зеркале ключ к свободе. «Прозорливец, – поняла Кристина. – Надо записать… Записать, воды, одеяло…» Она понимала, что не дотащит неподъемный груз до кровати или дивана, поэтому метнулась в комнату, поспешно нацарапала слова предсказания на полях газеты – карандашом – и вынесла в коридор одеяло и пуховую перину. Теперь, когда стало ясно, что Булата не отравили, и его не накрыл приступ неизвестной болезни, Кристине полегчало. От прорицаний и видений еще никто не умирал: горячий чай, одеяло, покой – и завтра Булат снова будет как новенький. Ей удалось переложить тяжелое тело на перину. Бельма исчезли, взгляд приобрел осмысленность. Кристина осторожно напоила Булата водой, укутала одеялом, попросила: – Когда сможешь, доберись до дивана. Я пока печку растоплю и чайник поставлю. Я тебя не донесу, понимаешь? Тот кивнул, свернулся клубком, натягивая одеяло на голову, и затих. Кристина занялась хозяйственными делами, временами поглядывая на записанное предсказание. Дорога, кровь, шерсть… У Булата впереди перемены. Только ли у него? «В зеркале ключ к свободе». Связаны ли их судьбы? Будет ли оборотень терпеть рядом человеческую женщину ради туманных слов? Особенно, если рядом появятся сородичи. К ночи Булат немного ожил. Перебрался в кухню, уселся у натопленной печки, кутаясь в одеяло. Кристина предложила: – Поешь? Картошка на припечке стоит, не горячая уже, но теплая. Вчерашние котлеты, печенка… хочешь что-нибудь? Булат мотнул головой. Сунулся в духовку, выгреб горсть тыквенных семечек со сковороды, начал лениво жевать – вместе с кожурой. – Я записала, – сообщила Кристина. – Что? – Предсказание. – А-а-а… вот чем накрыло. Я и не понял. – Такое уже было? – щурясь и разбирая буквы в тусклом свете, спросила Кристина. – Было. Перед тем как Гранит обращаться перестал. При нем и было. Он записал. Мы тогда никому не сказали. Меня бы так легко не отпустили, если бы кто-то знал. – Я тоже никому не скажу. Слова повторяли давнее обещание хранить тайну о превращениях. Чем и как клясться, Кристина не знала, поэтому без лишних витиеватостей зачитала предсказание. – Туманно как-то, – пожал плечами Булат. – В прошлый раз попроще было. Про свободу и перемены – это хорошо. Еще бы маршрут и карту… может, купим зеркало? Ничего нового – взамен трельяжа – Кристина не приобрела. Расчесывалась, глядя в отражение стекол в серванте. И так прожить можно. – Купим, – согласилась она – После праздников уже. На неделе. Успокаивало то, что Булат не подскочил, не попытался куда-то бежать. Даже заговорил о покупке. Что будет, то и будет. Ложиться на кровать или на диван Булат отказался наотрез. Перетащил перину к печке, добавил пару высоких подушек из спальни, улегся, вперил взгляд в открытое поддувало. Прогоравшие угольки падали сквозь решетку, рдели среди пепла, как драгоценные камни, отражались в темных глазах. Кристина смотрела на Булата не отрываясь, сохраняла в памяти минуты покоя и слабости – сейчас от оборотня веяло задумчивостью и смятением. Это удваивало прежнюю жажду, дразнило обманчивой надеждой на нежность. К десяти вечера Кристина не выдержала, пожелала Булату спокойной ночи и ушла в большую комнату, прикрыв за собой двустворчатую дверь. Она включила старенький радиоприемник «Меридиан», покрутила ручку настройки, наугад выбирая станцию. Передачи ее не интересовали – что угодно, лишь бы заглушить подозрительные звуки. Простыня холодила спину, прикосновение ледяной ладони к груди погнало волну мурашек по коже. Кристина начала ласкать себя, медленно опускаясь ниже, шевелила пальцами почти бесшумно, растворяясь в звуках радиопомех, далеком женском голосе, напевающем какую-то нехитрую мелодию. На пике ей стало мало собственной руки, она почти заскулила, ожидая прикосновения губ к губам или горлу, и тут же прикусила язык. За условной преградой – неплотно прикрывающейся дверью – громко и с присвистом зевнул Булат. Кристина почувствовала, как пылают щеки, начала придумывать слова оправдания, запуталась и мысленно махнула рукой. Не за что извиняться. Это обычное удовлетворение потребностей.