Глава 14

Номер оказался на втором этаже. Портье постучал за меня и отступил, заложив руки за спину.

Дверь открылась спустя полминуты. На пороге стояла девушка в чёрном платье и белом переднике — горничная. Симпатичная, с россыпью веснушек вокруг слегка вздёрнутого носика, она имела крайне строгое выражение лица. Как будто готовилась встретить с боем любую опасность, которую мог явить мир.

— Что вам угодно, сударь? — поинтересовалась она, глядя на меня.

— Хотел бы повидать Евдокию Новацкую, — ответил я.

— Мадам отдыхает. Расскажите, что у вас за дело, и я ей передам.

— Я её брат.

— О! — мой ответ привёл горничную в замешательство. — Прошу прощения, сударь. Я этого не знала. Мадам говорила, что вы можете зайти. Прошу.

И она отступила в сторону, давая мне дорогу.

— Благодарю, — кивнул я портье и переступил порог.

Девушка сразу закрыла дверь.

— Я скажу мадам, что вы здесь, — проговорила она и направилась к двустворчатой двери, ведшей в соседнюю комнату.

Наблюдая за ней, я почувствовал нарастающее напряжение. Сейчас я увижу совершенно незнакомую женщину, которая считает меня братом. Придётся изображать чувства, которых у меня нет. А если она начнёт расспрашивать о вещах, которые должен знать Мамонтов, но которые не известны мне?

Может, встретиться с ней не такая уж хорошая идея?

Однако я тут же упрекнул себя в малодушии. «Познакомиться» пришлось бы в любом случае. А вот бегать от сестры, приехавшей в столицу на несколько дней, было бы странно.

Дверь, за которой исчезла симпатичная горничная, распахнулась, и в гостиную выпорхнула одетая в шёлковый халат женщина лет двадцати четырёх. Волнистые чёрные волосы, красиво изогнутые брови, голубые глаза, высокие скулы.

— Андрюшенька! — воскликнула она, широко улыбнувшись. — Как здорово, что ты приехал!

Евдокия Ильинична бросилась ко мне, обхватила за шею и, упершись круглым животом в мой, звонко чмокнула сначала в одну щёку, а затем — в другую.

Пахло от неё дорого. Да и судя по всему остальному, замужество было удачным. Сестра явно не бедствовала.

— Давай сядем, — сказала женщина, отстранившись. — Фёкла, будь добра, налей нам чаю с лимоном.

— Да, мадам, — поклонившись, горничная удалилась выполнять распоряжение.

Мы с сестрой расположились в креслах возле окна.

— Поздравляю, — сказал я, указав глазами на её живот.

— Спасибо, милый, — улыбнулась Евдокия и погладила натянутую на чреве шёлковую ткань. — Хотела тебе написать, да побоялась сглазить. Ты же знаешь, какая я суеверная.

Я кивнул.

— Мальчик или девочка?

— Откуда ж мне знать? — рассмеялась Евдокия. — Разве я ясновидящая?

Действительно, здесь же ещё нет УЗИ…

Я натянуто улыбнулся.

— А как тебе кажется?

— Да никак. Петруша хочет, конечно, мальчика, а мне всё равно. Боже, как я рада, что мы вырвались в Петербург, да ещё и на праздник! Когда рожу, никуда уже ездить не смогу, наверное. Чудесная гостиница, да? Ты знаешь, что именно здесь господин Достоевский написал «Белые ночи» и «Неточку Незванову»?

Я отрицательно покачал головой.

— Понятия не имел.

— Это правда. Не знаю, какой именно номер он снимал, но было бы жутко любопытно поглядеть! Впрочем, давай о важном. Расскажи, как ты устроился. В последнем письме ты упомянул, что сдал экзамен, и тебя приняли.

— Ну, вот потихоньку и тружусь. Ничего серьёзного мне пока не поручают. Так, бумажки перебираю.

— Ну, может, это и к лучшему, — сказала Евдокия. — Безопасней. Я читала в газете, что на директора полиции анархисты покушались! Бомбу хотели бросить, да им помешали. Ты сейчас со службы вырвался?

— Да, буквально на час, — ответил я, давая понять, что надолго остаться не смогу.

— Какая жалость! — сморщила носик женщина. — Но мы ведь ещё увидимся до нашего отъезда?

— Вполне вероятно, — ответил я уклончиво.

С сестрой следовало вести себя осторожно. Случайный незначительный вопрос мог поставить меня в тупик. Конечно, в любом случае, Евдокии не придёт в голову, что тело её брата занял кто-то другой. Не думаю, что даже нарочно удалось бы кого-то в этом убедить, если б я даже и захотел. Упекли бы в психушку — и дело с концом. Но всё же не хотелось вызывать у собеседницы недоумение. Чтобы не рисковать, лучше свести общение к минимуму. Хорошо, что они с мужем живут не в Петербурге.

Евдокия вздохнула.

— Жаль, что ты недолюбливаешь Петрушу, — сказала она. — Он хороший человек, очень со мною добр, и я его уважаю. Он много трудится и отлично знает своё дело. Да, не дворянин. Но ведь и мы в это сословие попали без году неделя. Ты вот думал, я только из-за денег за Петра вышла, но я вполне счастлива. Может, большой любви у меня к нему и нет, но скоро появится ребёнок, а это куда важнее. Можно и так жить. А можно по любви замуж выйти, а потом всю жизнь несчастной быть. Проходит любовь-то! Не зря же в книжках, которые французы пишут, всегда всё кончается свадьбой. Потому что после неё особо рассказывать не про что. Не о счетах же за уголь и солонину читателю вещать!

Говорила женщина убеждённо и даже запальчиво, но я видел, что она убеждает не столько меня, сколько себя.

— Я твой выбор уважаю, — сказал я. — Тебе передо мной оправдываться не нужно.

Видимо, после того как отец Мамонтовых разорился и отправился на тот свет, особого выбора у его детей не осталось. Дочь вышла за дельца, а сын подался в жандармы.

— Знаю, что не нужно, — вздохнула Евдокия. — Петра, кстати, нет сейчас. А то ещё решишь, будто он от тебя прячется, — она вдруг рассмеялась.

— Где же он? — спросил я из вежливости, чтобы поддержать разговор.

Пока, вроде, всё шло неплохо. Но лучше придерживаться нейтральных тем.

— Уехал в Торговую палату, — махнула рукой Евдокия. — Нанял эгоистку и укатил.

— Какую эгоистку? — не понял я.

— Обыкновенную. Он любит сам править. Дома часто катается. Пытался и меня научить, да я не любительница.

— Погоди, я не понимаю… Зачем твоему мужу какая-то эгоистка?

Евдокия удивлённо захлопала глазами. И вдруг рассмеялась.

— Ах, Андрей, ты такой смешной! Я говорю про одноместную коляску. Что, в Петербурге их теперь по-другому называют?

Я мысленно чертыхнулся. Вот она о чём!

Сказал, заставив себя улыбнуться:

— Да нет, я просто не сообразил. И зачем твоему супругу понадобилось ехать в Торговую палату? Я думал, вы прибыли, чтобы посмотреть на праздник.

— Так и есть. Он совмещает. Что-то там с пошлинами на иностранные товары. Петя ведь занимается, в том числе, поставками из Европы, а с тех пор, как вышел царский указ о поддержке отечественного производителя, у него трудности. И не у него одного. Петруша говорит, многие деловые люди недовольны. Но ничего не поделаешь — приходится приспосабливаться. Он долго объяснял, да я невнимательно слушала.

В этот момент пришла горничная с чаем.

— Ой, чуть не забыла! — всполошилась Евдокия, когда девушка удалилась. — У меня ведь для тебя подарок. Я так горжусь, что ты сдал экзамен на жандарма. К тому же, мне не удалось приехать на твой День рождения в прошлом месяце, — она открыла ящик комода и достала плоский лакированный ящичек. — Вот держи!

— Спасибо, — сказал я, беря футляр.

— Открой же! — улыбнулась Евдокия. — Надеюсь, ты оценишь. Выбирал Петруша, он сказал, что это лучшее из того, что можно поместить в карман. Надеюсь, впрочем, что тебе не пригодится.

Закончив на такой странной фразе, она в ожидании уставилась на футляр.

Щёлкнув латунным замочком, я поднял крышку и увидел лежащий на красном бархате револьвер. Очень компактный, с щёчками из перламутра.

Поставив ящик на стол, я достал оружие и быстро изучил.

Барабан на пять патронов легко вынимался и мог быть после стрельбы заменён таким же с новыми боеприпасами. Это ускоряло перезарядку.

— Нравится? — с надеждой спросила Евдокия.

— Прекрасная вещь, — ответил я.

Наверное, для конца девятнадцатого века это просто чудо инженерной мысли. На внутренней стороне крышки футляра была прикреплена металлическая табличка: «Тульская оружейная компания П. Новацкого, 1891 год. Револьвер карманный 'Бастионъ».

— Петя сказал, это переработанный его мастерами американский револьвер, — пояснила Евдокия. — Он много объяснял, что там было переделано, но я запомнила только, что убрали какие-то капсюли.

В ящичке имелась также плоская коробка с двумя десятками патронов. В отдельных пазиках лежали шомпол и маленькая маслёнка.

Пожалуй, я смог бы изготовить револьвер получше. Да и автоматический пистолет сделать — тоже. И даже автоматическую винтовку. Мне столько раз приходилось разбирать и собирать оружие, что устройство некоторых моделей врезалось в память навсегда. Я помнил форму и размер деталей, их расположение и принципы взаимодействия. Да, если постараться, уверен, у меня получится что-нибудь работоспособное. Нужны только хорошая сталь, инструменты и токарный станок. Как-нибудь на досуге попробую. Если получится, можно будет открыть производство. Ну, или хоть патент получить. И продать… да вот хоть тому же Новацкому. Коли захочет купить.

— Передай супругу мою искреннюю благодарность, — сказал я, кладя оружие на место.

— Он будет рад, — улыбнулась женщина.

Мы посидели ещё с полчаса.

Женщина, которая считала меня братом, делилась бытовыми хлопотами об устройстве дома, хозяйства и подготовке к родам. Последние занимали её особенно — что неудивительно.

— Если родится одарённый, — сказала Евдокия в какой-то момент, поглаживая себя по животу, — мы будем просто в восторге. Говорят, Его Величество очень настроен поощрять таких детишек. И давно пора!

Наконец, я решил, что пора откланяться.

— Обещай, что ещё заглянешь, — сказала на прощанье Евдокия.

— Постараюсь, — ответил я уклончиво.

Женщина вздохнула.

— Если бы ты узнал Петрушу получше, то нашёл бы в нём много достоинств. Ну, да ладно, — во взгляде Евдокии вдруг мелькнула озабоченность. — Я тебе ещё кое-что сказать хотела, но это не на ходу. Так что позже, при новой встрече. Прощай, братик. Надеюсь, скоро снова свидимся.

Получив пару звонких поцелуев, я вышел на улицу и поймал извозчика. Выигрыш у Андертона весьма существенно поправил мои финансы, так что можно было не ходить пешком.

Пока ехал, несколько раз проверял, нет ли слежки, — просто по привычке, на всякий случай. Но, кажется, мне удалось надёжно оторваться от мужика в коричневом сюртуке и его напарника.

Когда я вернулся на Гороховую, консьерж вручил мне доставленную из магазина книгу профессора Галактионова.

— Тоже надеетесь открыть в себе дар? — понимающе улыбнулся он.

— Вдруг повезёт, — ответил я.

— Да, это та ещё лотерея. Жаль, нет способа поглядеть на сердце сквозь тело, да?

— Неужели не существует магов с подобным даром?

— Увы, — развёл руками консьерж. — За стену заглянуть могут, а в человека — нет. Плоть непроницаема. А ведь какое было бы подспорье для врачей! Кстати, вас дожидается господин Волчанский. Я взял на себя смелость впустить его. Надеюсь, вы не против.

— Нисколько. Благодарю.

Когда я поднялся в квартиру, агент сидел в кресле у окна, но при моём появлении резво поднялся.

— Я уж хотел вас искать, — проговорил он. — Куда вы запропастились?

Книгу Галактионова я положил на комод. Потом ознакомлюсь. Судя по толщине, чтива тут не на один день.

— Ездил навестить сестру. Она с мужем прибыла в Петербург на тезоименитство.

— Понятно. Вот для вас статейка. Перепишите и постарайтесь запомнить, — протянув мне серый конверт, Волчанский бросил взгляд на карманные часы. — У вас ещё полно времени до того, как отправляться к Лебедевой.

Пока я вытаскивал сложенные листки, исписанные размашисто и не очень понятно, он прошёлся по гостиной, поигрывая тросточкой. Сказал:

— Увы, ничего нового про Андертона узнать не удалось. Была в октябре полицейская проверка фотоателье на предмет изготовления непристойных картинок, но ничего не нашли. По крайней мере, так сказано в отчёте.

— А вы ему не слишком верите? — спросил я, подходя к письменному столу, где находились чернильница и перья.

Первым делом привёл всё в порядок: расставил приборы так, чтобы было удобно, и чернила не капали на стол, пока донесу обмакнутое в них перо до бумаги. А то в прошлый раз всё заляпал.

— За взятку могли закрыть глаза, — Волчанский остановился напротив меня. — Впрочем, для нас это значения не имеет. А вот один любопытный момент, возможно, вас заинтересует. Я после того как раздобыл эти листки, ещё в Земельную палату заскочить успел. Хоте узнать, где у Андертона загородный дом, куда вас пригласили?

— Где? — спросил я.

Волчанский озадаченно почесал висок.

— То-то и оно, ваше благородие. Не приобретал англичанин никакого дома. Он и флигель, где вы с ним играли, снимает.

— Странно, — проговорил я, доставая из ящика стола бумагу, чтобы начать переписывать критическую статью. — Но, может, он снял дом и никому не сообщил.

— Вероятно, — согласился Волчанский. — Плохо то, что мы не знаем, куда вас повезут. Можно, конечно, проследить, но за городом рискованно: людей мало, экипажей — тоже.

— Не нужно следить, — сказал я. — Сам справлюсь. Не убивать же меня позвали, в конце концов.

— Очень надеюсь, Андрей Ильич, — скривился Волчанский. И, вздохнув, повторил, только уже себе под нос: — Очень надеюсь.

Дожидаться, пока я закончу переписывать, он не стал. Ушёл, оставив меня скрипеть пером.

Закончил я к четырём. Некоторые куски текста выбросил, часть изменил. Перечитав то, что получилось, сложил листки, сунул во внутренний карман и начал собираться.

Брать револьвер не стал и в этот раз. Ищущий места на поприще литературы не должен таскать с собой оружие. А вот пару отмычек припрятал: вдруг выпадет случай побродить по особняку.

К дому Лебедевой в Аптекарском переулке я подкатил без десяти пять. Ломиться в дверь не стал: пусть спокойно собирается.

К моему удивлению, девушка вышла ровно в пять. Одета была в длинную юбку и жакет, на голове красовалась бархатная шляпка с коротким белым пером. Видимо, этот наряд считался в девятнадцатом веке вполне подходящим для поездок.

Я помог Лебедевой подняться в экипаж.

— Благодарю, Андрей Ильич, — проговорила она. — Кучер, поезжай к Финляндскому.

Ого! Похоже, не так уж и близко расположен дом Андертона (который, как выяснилось, не совсем его), как я решил поначалу. Добираться предстояло на поезде.

Пока мы ехали, погода начала портиться: на горизонте собрались грозовые тучи, воздух стал прохладнее, то и дело налетали порывы ветра.

Финляндский вокзал, разумеется, оказался совсем не таким, каким я привык его видеть. Мы с Лебедевой вошли в скромное одноэтажное здание с тремя платформами.

К моему удивлению, девушка направилась прямо к дальней, минуя кассы.

Там нас встретил служащий вокзала. Лебедева протянула ему картонку, рассмотреть которую мне не удалось. Но на билеты она точно не походила. Тем не менее, кондуктор удовлетворённо кивнул, сунул картонку в карман и спросил:

— Вы без багажа?

— Совершенно верно, — ответила девушка. — Путешествуем налегке.

— Хорошо. Проходите и занимайте места.

С этими словами он отцепил преграждавшую проход на перрон цепь и отошёл в сторону.

Вблизи чёрный провоз оказался совсем маленьким. Даже меньше, чем те, что я видел в Железнодорожном музее. За ним располагался наполненный углём тендер, а потом шли два зелёных вагона. Тоже маленькие. На окнах виднелись занавески, к перрону были спущены из дверей складные ступеньки.

Лебедева остановилась у второго вагона. Взялась за латунный поручень, подобрала платье и ловко вскарабкалась по лестнице. Я поднялся следом.

Пока шли мимо открытых купе, спросил:

— Вы купили билеты заранее?

— Не совсем, — ответила девушка. — Давайте сядем здесь.

С этими словами она вошла в среднее купе и опустилась на место возле окна. Я уселся напротив.

— Не поясните насчёт билетов?

— Нет, — ответила Лебедева.

Не резко и не грубо, но твёрдо.

Сдвинув занавеску, она окинула взглядом платформу, а затем перевела взгляд на меня.

— Сколько времени?

Я по привычке поднял запястье, но тут же спохватился и достал из кармана жилетки часы.

— Почти половина шестого.

Моя спутница кивнула.

— Скоро поедем.

Спустя некоторое время до нас донеслись мужские и женские голоса. В вагоны поезда грузились новые пассажиры. Я попытался рассмотреть их в окно, но они находились под слишком большим углом. Мне удалось различить только пару фигур, но не лица.

— Почему поезд такой короткий? — спросил я Лебедеву. — Два других намного длиннее.

— Это частный состав, — ответила девушка. — Он отправляется по особому пути. И довольно об этом. Скоро мы прибудем, куда следует. Не волнуйтесь.

По её тону было ясно, что вести дальнейшие расспросы бесполезно.

Спустя несколько минут раздался гудок, и поезд тронулся. Он медленно набирал скорость, выпуская клубы белого пара и чёрного дыма. Перрон плыл мимо, пока не кончился.

Я смотрел в окно, стараясь запоминать приметы — на всякий случай. Но за окном мелькали обнесённые заборами приземистые фабрики с могучими кирпичными трубами, из которых непрестанно валил чёрный дым, стелющийся параллельной горизонту. Вокруг них теснились тёмные бараки. В них, вероятно, жили рабочие с семьями. Вспомнилось стихотворение Блока про смеющихся фабрикантов, радующихся тому, что провели трудяг, готовых вкалывать за копейки. Я учил его в школе. Как же давно это было! А в этом времени Александр Александрович его ещё даже не написал. Ему вообще, наверное, сейчас лет одиннадцать.

Когда поезд выбрался за черту города, перед глазами замелькали деревья и луга, луга и деревья. Иногда попадались крошечные домики. Ничего примечательного, в общем. Никаких примет, за которые мог бы зацепиться глаз.

Погода между тем продолжала портиться. Серые тучи расползлись по всему небу и постепенно наливались чернотой.

Лебедева поначалу тоже смотрела в окно, но потом прикрыла глаза и задремала. Ну, или делала вид.

Я всё ждал, когда поезд сделает остановку, чтобы прочитать название станции, но состав всё пыхтел и пыхтел, не сбавляя хода. Не было ни мостов, ни реки, ни даже озерца. Только деревья, кусты и трава.

Спустя полчаса после отбытия поезд, наконец, начал останавливаться и вскоре замер возле небольшой платформы без вывески и будки, где можно купить билет. Не было здесь и скамеек.

Лебедева сразу открыла глаза, поморгала, зевнула, окинула взглядом перрон и встала.

— Это наша, — объявила она и немедленно устремилась к выходу.

Остальных пассажиров я не видел: двери купе были закрыты, когда мы шли мимо. Наружу, кроме нас, никто не вышел.

Как только мы спустились из вагона, поезд тронулся.

Лебедева подошла к ограждению, оперлась о него и повернула голову направо.

— Нас уже ждут, — сказала она.

Подойдя, я увидел длинный открытый экипаж, запряжённый четвёркой великолепных лошадей. На козлах восседал человек в чалме.

Когда мы с Лебедевой прошли вдоль перрона, спустились по лестнице и приблизились к повозке, я узнал в нём индуса, прислуживавшего Андертону за карточным столом.

На наше появление он никак не отреагировал.

— Дайте руку, Андрей Ильич, — проговорила девушка, подбирая подол.

Я помог ей забраться в повозку и сел рядом, чтобы не сидеть спиной по ходу движения.

Дверца экипажа выглядела покрашенной относительно недавно: её цвет был куда свежее, чем на остальных частях повозки. Вспомнились кареты, которые я видел в городе. У некоторых на дверцах красовались дворянские гербы. Возможно, на встретившем нас экипаже закрасили то, что могло выдать владельца. Насколько я понимал, Андертон аристократом не являлся. Значит, если на повозке и был герб, то не его.

— Мы готовы, — сказала Лебедева, и индус немедленно взмахнул кнутом, цокнул, и лошади пришли в движение.

— Я вижу, у господина Андертона очень много денег, — закинул я удочку. — Не думал, что фотоателье приносят такой хороший доход.

Девушка пожала плечами.

— Меня это не касается, — сказала она. — И не интересует.

Намёк на то, что это не должно занимать и меня, был вполне ясен.

Через пару минут начал накрапывать дождь. Откуда-то донёсся приглушённый раскат грома.

— Поднимите крышу, — попросила Лебедева, зябко поёжившись.

Чем дальше мы ехали, тем более хмурой она становилась.

Я поднял складную крышу и сделал это очень вовремя: практически сразу после этого дождь припустил вовсю. Сверкнула молния, а следом раздался ещё один громовой раскат.

Экипаж то и дело сворачивал, словно нарочно петляя. Я старался запомнить дорогу, используя мнемоническую схему, но направление менялось так часто, что спустя некоторое время я понял, что начал сбиваться.

А затем мы вдруг оказались на аллее, устроенной прямо в лесу. С обеих сторон нас обступали высокие сосны. Густые кроны смыкались над дорогой, образуя подобие шатра. Но даже это не мешало дождю неистово барабанить по натянутому тенту.

Наконец, повозка остановилась. Выглянув из неё, я увидел каменную арку, в которой были устроены ворота. Их открывал человек в длинном плаще с капюшоном. От ворот в обе стороны тянулась высокая чугунная ограда.

Когда створки были раздвинуты достаточно, индус щёлкнул кнутом, и мы въехали на территорию поместья.

В конце широкой аллеи виднелся трёхэтажный дом, выстроенный в классическом стиле: треугольный портик, колонны, высокое каменное крыльцо. Только в конце правого крыла торчала вполне средневековая на вид квадратная башня. Словно её пристроили к особняку уже после того, как основной проект был закончен.

Экипаж направлялся прямо к дому. Когда до него оставалось каких-нибудь тридцать метров, над лесом сверкнула молния, а затем прилетел трескучий раскат грома.

Зловещее предчувствие надвигающейся беды придавило меня, словно мокрое одеяло.

Вдоль позвоночника пробежали мурашки. Я человек далеко не впечатлительный. Но сейчас иррациональное ощущение неминуемой катастрофы буквально завладело мной!