Глава 11

Хорошо ли быть проницательной? Предугадывать действия других людей наперед, знать заранее, как они поведут себя в той или иной ситуации?

Наверное.

Полезный навык, который помогает избежать разочарования, стойко встречать трудности, готовиться к неприятным поворотам судьбы.

В теории.

На практике все совершенно иначе. Страшнее, жестче, безысходнее. И осознание того факта, что ты была права в своих предположениях, ничего не меняет. От этого, наоборот, даже хуже становится, потому что где-то глубоко внутри теплилась надежда, что все будет иначе. И собственная правота режет больнее самого острого ножа, и разочарование ничем не перекрыть, и к неминуемым трудностям все так же оказываешься не готова.

Как я и ожидала, Тимур замкнулся. Его хорошего настроения хватило только на один день, который он провел в какой-то нездоровой эйфории, с сумасшедшим блеском в глазах. Мне кажется, он был готов прыгать и скакать, хлопая в ладоши, как маленькая девочка, которой подарили клубничное мороженое и плюшевого мишку, а еще разрешили позднее лечь спать.

Только он — не девочка, и то, что я ему подарила, гораздо серьезнее, чем безмозглый плюшевый медвежонок.

Я все наблюдала за ним исподтишка, пытаясь уловить момент, когда его накроет по-настоящему, необратимо. Смотрела, как он готовит ужин, как уходит в гараж, чуть ли не пританцовывая от радости. Смотрела в сияющие глаза, переполненные диким восторгом, какой-то щенячьей благодарностью и чуть ли не пламенной любовью. Казалось, что еще миг — и сорвется, закружит, прижимая к себе, затискает как куклу, настолько его распирало от эмоций.

Если честно, мне этого безумно хотелось, вот только я знала наверняка, это все временное. Он еще не до конца осознал, принял близкое освобождение. Он еще находился на той острой грани, когда каждый нерв оголен, когда чувства кипят, отключая здравый смысл. В тот день он был просто диким, возбужденным до такой степени, что подключи его к системе электроснабжения, весь город будет полыхать яркими огнями.

Я не обольщалась. Ждала, когда же начнется откат, когда бешеный эмоциональный подъем сменится задумчивостью, нетерпеливой тоской и непреодолимым желанием поскорее уйти.

Так и случилось на следующее утро.

Проснувшись, как всегда, в первую очередь постояла перед зеркалом. Покрутилась, рассматривая себя со всех сторон. Без особого рвения, скорее по привычке. Ужасы, сопровождавшие мою жизнь в период ношения корсета Августовского, постепенно сглаживались в памяти. Уже не казались такими острыми, выматывающими. Ну, было и было. Починили и починили. Главное, что теперь здорова, и все осталось позади, а остальное уже становилось неважным. Моя собственная эйфория от возвращения прежнего вида окончательно улеглась, трансформировавшись в спокойную удовлетворенность.

Одевалась не спеша, даже непроизвольно тянула время, то долго копаясь в шкафу, то переодевая футболку, заметив на ней несуществующие пятна. Было боязно выходить из своей комнаты, сама не знаю почему. Мне все казалось, что за дверями встретит суровая реальность, от которой не скрыться.

Наконец собралась. И я имею в виду вовсе не одежду, а внутреннее состояние. Спрятала подальше тревогу, волнение, и, взявшись за ручку, смело распахнула дверь, убеждая себя в том, что я готова ко всему, что я справлюсь со всеми трудностями, которые могут возникнуть на нашем извилистом пути.

Как всегда с кухни доносились какие-то звуки, и я направилась прямиком туда, нервно вытирая потные ладони о задние карманы шорт. Наше привычное место встречи, с которого начинается практически каждое утро на протяжении нескольких месяцев.

Тим стоял спиной ко мне, неспешно помешивая что-то на плите. Невольно замерла, залюбовавшись, рассматривая расслабленные плечи, чувствуя как сердце заходится в щемящей тоске. Хотелось просто подойти и обнять, уткнувшись в него носом. Чтобы опять накрыл мои руки своей ладонью. Вроде такое целомудренное обычное прикосновение, но воспоминания о нем вызвали целую бурю эмоций.

Одернула себя и прошла вперед:

— Привет, — на удивление голос звучал совершенно обыденно, будто не было метаний, раздумий, страхов. Будто это очередное утро. Такое, как и все остальные.

— Привет, — он обернулся через плечо, смерив меня рассеянным взглядом, от которого внутри все замерло.

Началось.

— Как дела? — спрашиваю наигранно бодро, запрятав эмоции глубоко внутри, там, где он их не разглядит.

Да он, если честно, не пытается, настолько погружен в свои мысли.

— Отлично, — кивает и снова отворачивается к плите, продолжая свое занятие.

— Очень хорошо, — бубню себе под нос, усаживаясь за стол.

Тимур не отвечает. Мне кажется, он даже не замечает моего присутствия. Забыл о том, что я уже выбралась из своей пещеры.

Когда спустя минут десять, проведенных в полнейшей тишине, он развернулся в мою сторону и заметил меня, было отчетливо видно его удивление.

Точно, забыл!

Опять неприятно сдавило под ребрами.

— Извини, задумался, — Тим улыбнулся, присаживаясь напротив меня, — у меня сейчас все мысли только об одном.

— Понимаю, — сдержанно киваю на это признание.

Я действительно его прекрасно понимаю, наверное, лучше чем кто бы то ни было. Это ощущение, когда готов секунды считать, изнемогая от ожидания, навсегда останется в моей памяти.

— Как спалось?

— Вообще никак, — вздыхает он, качая головой, — проваливался на три минуты в сон, и тут же просыпался, как от толчка. То ужасы снились, то бред, а то просто глаза не закрывались. Под утро даже башка трещать начала от того безумного роя мыслей, что в ней копошился. В общем, ночка выдалась отменная.

Впрочем, расстройства по поводу упущенного сна на его физиономии я так и не увидела, сколько не искала. Говорил спокойным будничным тоном, как ни в чем не бывало. Даже слишком спокойным.

Понимаю, что его даже сейчас не отпускают мысли о происходящем, поэтому осторожно интересуюсь:

— Какие планы после того, как они, — кивнула в сторону металлических браслетов, — отключатся?

Тимур скованно улыбнулся, перевел задумчивый взгляд на "украшение", обхватывающее его руку. Каким-то неосознанным потерянным движением прикоснулся к нему, чуть покрутил, а потом посмотрел на меня, прямо в глаза:

— Улечу с этой гребаной Ви Эйры и попробую забыть как страшный сон.

Укол сильный под ребра, отдающий острой болью в животе. Но я держусь.

Даже бровью не повела, ничем не выказав своих чувств. Наоборот, кивнула, даже вроде бы одобрительно. Надеюсь, движение не вышло таким, будто у меня судороги смешанные с нервным тиком?

Чуть было не спросила, полетит ли он сразу домой или есть какие-то другие идеи, но вовремя осеклась. У него бесполезно спрашивать, чем бы он хотел заняться, куда отправиться, какие именно планы на будущее. Это все под запретом.

Даже если бы он захотел обсуждать со мной эту тему, зонд-то никуда не делся, по-прежнему контролировал слова и действия. На какой-то миг захотелось самой рассказать ему обо всем остальном, но тут же вспомнила Барсадова-старшего. Он не хотел, чтобы Тимур был в курсе его присутствия в нашей жизни. Он решил, что до самого конца его роль во всей этой истории должна оставаться за кадром, и я обещала молчать, хранить его секрет.

Господи, как же надоело балансировать на грани этой проклятой недосказанности! Просто невыносимо постоянно думать, что можно говорить, что нельзя. О последствиях думать, о чужой реакции. Я устала от этого, и, похоже, гораздо больше, чем сама себе могу признаться. Хочется просто дышать полной грудью, без оглядки. Я устала от собственной слабости и беспомощности.

Хотя, зачем все эти мучительные вопросы, ненужные предположения и догадки? Самое главное я и так знаю. В его будущем для меня места нет, а значит надо убрать за замок все свои неуместные чувства, заставить страдающее сердце успокоиться, принять жестокую реальность и отпустить. Его отпустить, себя отпустить.

Он вернется к прежней жизни, и мне, наверное, тоже пора об этом задуматься. Я тоже скоро вернусь домой. Только почему-то от этой мысли становится тошно.

Разговор не идет, хоть я и пытаюсь найти общую тему. Скорее из упорства, из желания доказать что-то самой себе. Только все попытки проваливаются одна за другой. Тимур отвечает невпопад, то и дело уходя в свои мысли. Даже когда смотрит в мою сторону, его взгляд пустой, рассеянный, устремленный куда-то сквозь меня. Он не здесь, не со мной.

Наконец сдаюсь, перестаю пытаться его разговорить, отступаю, признаваясь в собственном бессилии.

Я ведь ждала такой реакции, знала о ней наперед! Тогда почему же так больно, и жжет в груди?

После завтрака Тим механически все убрал, навел порядок. Мне кажется, он даже не видел, где находится, не замечал того, что его окружает, не понимал, что делает. Стопроцентный автопилот. Мыслями он уже был на свободе, далеко отсюда.

Закончив с уборкой, буркнул что-то невразумительное, относительно того, что пойдет работать в сад, развернулся и, не глядя на меня, пошел прочь.

Грустным взглядом провожаю широкоплечую фигуру, направляющуюся к черному выходу, и с тоской понимаю, что это только начало. Дальше будет хуже. Он неумолимо отдалялся, отторгая все то, что было ненавистно. Браслеты, Ви Эйру, свое рабское положение, ну и меня заодно, как элемент этого безумия.

Злюсь. В этот раз на саму себя за то, что в снова растекаюсь бесхребетной лужей, погрязнув в сожалениях. Человек увидел просвет в черной пучине, тянущей его ко дну. Узнал, что ад приближается к концу, а я тут сопли жую из-за того, что он, видите ли, говорить со мной не хочет, о будущем думает. Да мне радоваться за него надо! А я как бабка столетняя охаю и причитаю. Не смотрит на меня, не говорит со мной, уехать хочет поскорее и забыть… Можно подумать, сама вела бы себя иначе! Да я бы целыми днями в своей комнате сидела одна, мечтательно глядя в окно!

Самой от себя противно, от своего вечного нытья. Что вообще со мной приключилось? В очередной раз диву даюсь от осознания того, какой стала в последние месяцы. Будто подменили. Вижу только одни проблемы и никаких положительных моментов. Это отвратительно, это душит, это мешает нормально жить.

Надо выплывать, иначе, вытащив Тимура, сама пойду ко дну вместо него.

Недолго думая, иду в кабинет. Мне нужно пообщаться с тем, кто умеет взбодрить и направить на путь истинный. Мне нужен волшебный пендель, от лучшего Мастера по вправлению мозгов.

Пока включается компьютер, пытаюсь вспомнить какой у него график. Вроде сегодня выходной после ночного дежурства. Так что должен быть дома, если конечно не остался у очередной красотки на ночь.

К моей превеликой радости, Лазарев дома и даже не отсыпается после рабочей ночи. На мой вызов он отвечает практически сразу бодрым, но смазанным чавкающим «Здрасте».

— Привет, — растекаюсь в улыбке, когда вижу, как он уплетает огромный гамбургер, такой, что даже в рот не влезает, — опять на подножном корме?

— У меня, в отличие от некоторых, персональных поваров нет, так что ем, что придется, — ворчит он, запивая из большой кружки.

— Бедный. Жениться тебе надо, барин, чтобы супы с кашами дома были.

— Непременно. Вот прямо сейчас и побегу на поиск невесты. Главное, чтобы не досталась такая как ты, а то с голоду помрешь, — хмыкает он.

— Злой ты, — фыркаю, ничуть не обидевшись на его слова. Ну не умею я готовить, и что такого? Изюминка у меня такая.

— Зато красивый, — самодовольно улыбается.

— И скромный.

— И умный.

— И очень скромный!

— И вообще замечательный, — снова кусает гамбургер, набивая обе щеки.

Не могу сдержаться, смеюсь, и настроение медленно, но верно ползет наверх. С ним всегда так. Мой личный антидепрессант.

— Как вы там поживаете в мое отсутствие? Балдеете в гордом одиночестве и не можете нарадоваться, что я, наконец, свалил, оставив вас наедине?

— Никита! — шиплю на него, изо всех сил стараясь не покраснеть. Хмырь догадливый. — Хватит глупости говорить!

— Почему это глупости? Всем известно, третий — лишний, — он все так же усмехается, прекрасно понимая, как двусмысленно прозвучали его слова, — твой Тимурка чуть ли от радости не прыгал, когда меня провожали.

— Тебе показалось!

— Угу, я так и подумал. Чего звонишь-то? Только не говори, что соскучилась!

— Соскучилась, но звоню не поэтому, — сажусь удобнее, опираясь локтями на стол, — я все рассказала Тимуру.

— Да ладно! — темные брови изумленно взметнулись вверх, от удивления он даже отложил в сторону обкусанный гамбургер.

— Представь себе.

— Ну, ты даешь! Я-то, если честно, полагал, что будешь долго и упорно мусолить, думы думать, титьки мять…

— Ник! Ничего я не мну!

— Молодец, быстро собралась, — с одобрением кивнул, показывая большой палец, — как он воспринял сию благую весть?

— Нормально воспринял. Сначала, правда, не поверил, думал, шучу. Потом ничего, оценил, проникся.

— Блин, Вась, еще бы он не проникся, — Никита засмеялся, — затискал, поди?

— Нет, сдержался, — скромно опустила глаза, чтобы не заметил досады, — вчера как бешеный по дому летал, а сегодня весь в себе. Все чего-то думает, размышляет.

— Пусть думает, — Ник беспечно жмет плечами, — полезное дело.

— Со мной почти не разговаривает, — пожаловалась, жалобно надув губы.

— И?

— Что и? — не поняла я.

— Ну, не разговаривает, и что такого? У него вся жизнь с ног на голову перевернулась, так что есть вещи поважнее, чем светские беседы.

Сочувствия от Никиты — ноль. Даже бровью не повел. Не сказал даже банального: "Бедная Васька, за что он с тобой так несправедливо". Нет, вместо этого в глазах полное недоумение, вызванное моим недовольным видом.

Стало обидно. Очень обидно. Очень-очень обидно.

— Да он меня вообще не замечает! — все-таки не сдержалась и выдала свое недовольство.

Лазарев с минуту смотрел на меня исподлобья, а потом протянул:

— Как все запу-у-у-щено.

— Ничего не запущено!

— Еще как запущено! Чу, отстань от мужика! Дай ему время. Он сейчас посидит, подумает, все осмыслит. Примет, в конце концов, свои радужные перспективы. Не сегодня, так завтра эта его задумчивость пройдет. И все у вас будет нормально, и даже лучше! Так что просто уймись и не дергай его.

Поддержал, блин!

Легко сказать «уймись», когда сидишь за миллионы километров и даешь умные советы. А я-то здесь, в эпицентре. Тут захочешь — не уймешься.

Спорить с Никитой бесполезно, поэтому предпочитаю уйти от темы Тимуркиного нежелания со мной разговаривать.

— У тебя-то как? — интересуюсь у друга. — Втянулся в привычный распорядок жизни? Или мысленно все еще в отпуске?

— Да как сказать, — его настроение тотчас меняется. И на место добродушной беспечности приходит непонятная для меня настороженность.

— Ник, ты чего вдруг какой сумрачный стал? — подозрительно всматриваюсь в образ друга на экране.

Он напряжено повел широкими плечами, зарылся пятерней в густые темные волосы и недовольно покачал головой.

— Случилось чего?

— Нет… Да… Не знаю, — потом нехотя добавил, — после возвращения меня Управление трясет, проверяет всю подноготную, на ковер к начальству уже несколько раз вызывали. Все какие-то странные вопросы, допросы.

— Накосячил? — стало тревожно.

— Нет, все спокойно, все как всегда.

— Тогда зачем тебя вызывали? Надеюсь, не из-за нас с Тимуром?

— Ты вообще здесь ни при чем, а твой подопечный тем более. Это что-то другое. Насколько я могу судить по обрывочным фразам, операция какая-то планируется повышенного класса сложности, и, по-моему, за каким-то хреном им нужен именно я.

— Какая операция? — всполошилась, тотчас вспомнив, как однажды вот так на повышенный класс сложности уходил Майлз. И не вернулся. Еще одного близкого человека я не отпущу!

— Ты у меня спрашиваешь? — он растерянно потер висок. — Это только мои догадки. Не более того. Может, и нет ничего…

— Им нужен ты один или мы оба? — я уже ухватилась за это предположение о спецоперации, потому что безоговорочно верила чутью Лазарева. Если у него возникли такие подозрения, значит, основания есть и более чем весомые. Он не из тех, кто любит делать выводы на пустом месте.

— Про тебя не было сказано ни слова, даже намека не было, — Никита развел руками, — и вообще, не бери в голову. Может, это паранойя и не более того.

— Сам-то в это веришь?

Смотрим друг на друга, глаза в глаза, не отрываясь. В наших отношениях нет места лжи и недомолвкам, и мы оба это знаем. Наконец он отрицательно качает головой, от чего больно становится под грудиной.

— Ник, — шепчу, чувствуя, как легкие жечь начинает. И перед глазами палата больничная, слепяще белая, стерильная. Из мебели лишь стул да койка, до которой сузилось все мое восприятие. Тот больничный запах навсегда отпечатался в моей памяти, как и мерный писк приборов, хладнокровно констатирующих, что жизнь медленно угасает, — откажись. Что бы тебе ни предложили — откажись, пожалуйста!

— Ты думаешь, будет выбор?

— У Майлза он был… — голос оборвался.

При упоминании о друге, его взгляд потемнел. Шумно выдохнув, устало потер лицо ладонями, после чего произнес:

— Вась, ты не переживай. Я не собираюсь лезть сломя голову в самое пекло. Но сама понимаешь, что выбор в таких случаях чисто символический. Или соглашайся и выполняй, что сказали, или можешь распрощаться со службой.

— Плевать на службу!

— Ты ли это? — усмехнулся он.

— Одного я уже потеряла, и не хочу потерять еще и тебя!

— Васька, не паникуй раньше времени, — Лазарев снисходительно улыбнулся, — может, меня на повышение решили выдвинуть, а ты уже хоронить собралась. Так просто ты от меня не отделаешься, даже не мечтай.

— Не смешно, — ворчливо выдохнула, пытаясь унять мечущееся в груди сердце.

Черт, действительно, что я завелась на пустом месте? Может, действительно, Никиту решили повысить, у него же показатели отличные, лучше всех в отделе. Если так, то нужно радоваться, но, честно говоря, не получалось. Тревога никак не хотела отступать. Причем здесь повышение и спецоперация?

— Никита, хоть пообещай не делать глупостей, — серьезно обращаюсь к другу, нервно закусывая губы.

Он смотрит на меня в этот раз без усмешек и просто кивает:

— Обещаю.

Потом мы с ним еще недолго разговариваем. Только и с этим собеседником беседа ни в какую не клеится, но уже по моей вине. Его слова выбили у меня почву из-под ног, окончательно лишая покоя. Вот мало мне проблем и переживаний, так теперь еще и это!

— Блин, Вась, я уже жалею, что рассказал тебе о своих подозрениях, — наконец ворчит Никита, когда в очередной раз невпопад отвечаю на его вопрос.

— Не переживай, все хорошо. Я просто задумалась, — скованно улыбаюсь, при этом руки опускаю ниже уровня стола, чтобы он не заметил как они подрагивают.

— О чем? — пытливый взгляд в мою сторону не оставляет шансов скрыться, утаить, но я все таки пытаюсь.

— Да про Тимура опять думаю, — чуть повела плечами, бессовестно соврав ему прямо в глаза.

Про Тима сейчас даже не вспоминала, но Лазарев мне верит:

— Нормально все с твоим Тимуром будет.

— Не знаю. Он весь в себе…

— Отстань ты от него! Вась! Сейчас переварит, в себя придет и все нормально будет. Самим собой станет.

— Тебе-то легко говорить! Ты далеко! А я переживаю!

О тебе, дурак, переживаю! Как бы ни влез куда-нибудь. В какую-нибудь яму, из которой не будет выхода!

— Зачем? Ты ему самую важную и лучшую новость в жизни сообщила, а не смертельный диагноз!

Ник еще долго пытается вправить мне мозги относительно Тимура, и я наконец делаю вид, что сдаюсь, что он меня убедил.

— Все, Чу! Давай не дури, не доставай ни его, ни себя! Все у вас будет нормально.

Главное, чтобы у тебя все нормально было! Мы-то с Тимуром справимся, наши проблемы уже на финальной стадии, скоро точка и разрыв. А вот ты, похоже, находишься в начале нового пути, и куда он приведет — неизвестно.

Распрощавшись с Никитой, начинаю бесцельно слоняться по дому, пытаясь придумать себе занятие, отвлечься. В душе полный разлад. С одной стороны — Тимур и его замкнутость, с другой стороны — тревога за Лазарева.

Ему никогда не были чужды амбиции и тщеславие, тем более, когда речь шла о службе. Вдруг Управление сделает такое заманчивое предложение, что он не сможет отказаться, неосмотрительно влезет куда-нибудь?

Оставалось надеяться только на его здравый смысл. У Ника, конечно, с этим полный порядок, он умудряется сохранить холодный рассудок в любой ситуации, но все равно было тревожно.

У Майлза вон тоже все в порядке было, и с рассудком, и со всем остальным. И где он теперь? Нет его.

Одергиваю себя, отгоняя неприятные мысли. Почему я сразу думаю о самом плохом? Вдруг у Лазарева действительно новые перспективы на горизонте замаячили? Новые возможности? Он мальчик большой, взрослый, умный, со всеми трудностями справится! Так ведь? Так?

В итоге весь день не нахожу себе места из-за Никиты и его подозрений насчет какой-то спецоперации. Зато в голове не остается места на размышления о том, что происходит с Тимуром, что будет дальше с нами.