Глава 10

После того, как в гараже состоялся непонятный разговор с Лазаревым, напряжение не отпускало до самого вечера. В голове раз за разом проигрывал слова Никиты, все больше убеждаясь в том, что действительно попал. Встрял, незаметно для самого себя. Спокойствие последних месяцев, иллюзия почти свободной жизни сыграли злую шутку. Перестроился, беспечно позволив себе расслабиться и просто жить, радуясь тому, что имею на данный момент. Сам не заметил, как стал на несколько шагов ближе к прежнему Тимуру. И тот, прежний, свободный Тим испытывал интерес к хозяйке, что в принципе недопустимо, нонсенс с какой стороны ни посмотри. Причем этот интерес появился не сиюминутно, стоило только увидеть ее улыбающуюся, преобразившуюся, без корсета. Он появился, когда на Чу еще без слез нельзя было взглянуть. Привлекла своим отношением, внутренним светом, теплотой.

И что теперь делать? Он не знал ответа на этот вопрос.

Лазарев — жук глазастый, все понял раньше него самого, значит рано или поздно и Васька все поймет. Она смышленая и предугадать ее реакцию в данном случае он не брался. Потому что каким-то внутренним чутьем улавливал ответный интерес с ее стороны. Скорее всего тоже неосознанный, неправильный, тщательно подавляемый.

Как же все по-идиотски! Через одно место! И сделать ничего нельзя. Потому что на разных ступенях стоят. И то, что дозволено свободному человеку, абсолютно исключено для раба. В данном случае, остается только молча терпеть, стискивая зубы, и ждать, что будут какие-то действия с ее стороны. А вот в этом Тимур очень сомневался, потому что помнил ее фразу, брошенную надменным тоном.

«Ты меня совершенно не интересуешь. У меня другие вкусы, и наглый хитрый паразит им не соответствует».

Тогда эти слова вызвали злую иронию, а сейчас не менее злую досаду. Первый и единственный раз в жизни попал в такую ситуацию, что "не соответствует". И именно с Васькой. Лучше бы с любой другой из предыдущих хозяек. Так ведь нет. Именно здесь и сейчас. Конечно, обстоятельства в их случае сложились не лучшим образом. Мало того, что он — раб, да еще и с самого начала вел себя так, что кто угодно предпочел бы держаться от него подальше, не говоря уже об измученной тяжким лечением девушке.

И исправить сложившуюся ситуацию не в силах. Будь он свободным, проблем бы не было. Просто взял бы все в свои руки и быстро показал, кто и чему соответствует, а сейчас в очередной раз уткнулся в непреодолимую стену обстоятельств. На какой бы уровень их общение не перешло, как бы Василиса не отличалась от всех остальных, все равно она — хозяйка, и этим все сказано.

Утром, как обычно покинул свою комнату, рассчитывая на пару часов спокойного одиночества, но по пути на кухню, с удивлением обнаружил, что Васька уже не спит. Сидит в кабинете, склонившись над книгой. Между бровей хмурая складочка пролегла, тени под глазами. Вся какая-то измученная, усталая, растерянная.

Отстраненно поздоровались, и она снова уткнулась в книгу, а он пошел дальше, задумчиво потирая подбородок. Интересно, чего она так тщательно изучает? Явно не развлекательную литературу, а что-то важное. Самому лезть с расспросами не хотелось, а посвящать в происходящее явно никто не считал нужным.

Раздался стук в дверь, отвлекающий от ненужных мыслей:

— Я открою, — по привычке произнес он и направился к двери.

Где-то на задворках сознания зазвенел тревожный колокольчик, особенно когда за спиной, в кабинете послышалось, как с грохотом опрокидывается стул, и торопливо приближаются шаги. Только в тот момент уже не смог остановиться, даже если бы хотел: твердая рука привычным жестом распахивала дверь.

По правде говоря, сначала просто опешил, обнаружив на пороге Марику и какого-то мужика.

Белобрысая вцепилась в него цепким взглядом, от которого холодные иглы вдоль хребта побежали. В недоумении обернулся к остальным. Васька и Никита стояли, замерев в дверях, словно две каменные статуи, и от выражения их глаз стало не по себе. Потому что понял. Эта дрянь пришла за ним.

Дальше начался ад. Несколько часов кромешного ада, подводящего к самой грани, к опасной черте, шагнув за которую уже не вернешься обратно.

Окончательно очнулся только в своей комнате перед зеркалом, бездумно глядя на свое отражение. Черные как ночь глаза, на дне которых притаились демоны. Взгляд безумного, еще не поверившего в спасение. Дрожь не отпускала. Казалось, все нервные окончания бьются в судорогах, отдаваясь в каждой клеточке, в каждом атоме.

Черт, ведь действительно был готов прекратить все это одним махом. Поставить точку в жутком карнавале. За эти три часа перестал верить во что бы то ни было, чувствуя как сквозь пальцы утекает все живое, что возродилось, ожило в последнее время.

Передернуло от воспоминаний. До отвращения живые картины пролетали перед взглядом, снова сталкивая в черную пучину.

Пристав. Равнодушный до тошноты. Все, что его волновало — это внезапная задержка, сопротивление, оказанное другими. У него прямо морда вытянулась, когда он понял, что его пространные речи никого не волнуют, и просто так добиться своего не выйдет. Потом взял себя в руки, и сидел, глядя по сторонам со снисходительностью победителя, который вынужден общаться с малыми детьми.

Сука белобрысая, решившая из принципа забрать его. Показать, что главная, что все будет именно так, как она захочет. Тварь. Ее накрашенная физиономия до конца дней в ужасах будет сниться. Этот взгляд, которым она его сканировала с ног до головы, как товар на прилавке.

Странные люди, внезапно наводнившие дом. Когда он уже находился в непонятном состоянии. Когда здравый смысл буквально испарился, оставив за собой выжженную пустыню, придавливающую к земле непреодолимую апатию. Когда внутри не осталось ни единого живого тлеющего угля. Полное отсутствие страха, как такового, за себя, за свою жизнь, свою судьбу. Лишь беспомощность, смешанная с отчаянием, и сожалением, что не дошел до финала, не смог завершить начатое. Потому что внутри перегорело, переключилось от одного отчаянного взгляда, пробравшего до самых костей, умоляющего остановиться.

Никита. Отдельная история. Самоуверенный с*ченыш, испытывающий терпение, выводящий из себя, не единожды выталкивающий из зоны комфорта. Но если бы не Лазарев — не стоять ему здесь и сейчас. В этот раз уперся как бык, встав на его сторону, осаждая пристава, удерживая от необратимых поступков. Они с Василисой работали как хорошо отлаженный механизм. Один говорит, второй продолжает. Команда.

Поморщившись от боли, через голову стащил футболку и бросил ее на край раковины. Красные отметины на плечах, руках, груди. На их месте скоро появятся синяки. Кожу саднило, мышцы ломило — последствия медвежьего захвата Никиты. Давил, не жалея, со всей дури, лишь бы сдержать на месте, не дать сделать шаг за грань.

Чу. Тут вообще все странно, до разрыва мозга. В тот момент, когда уже подошел к черте и балансировал на грани именно ее взгляд, ее беззвучное "не надо", слетавшее с подрагивающих губ, заставили остановиться, выбивая опору из под ног, ломая решимость, вынуждая уступить. Почему? Сам себе не мог ответить, да и не хотел.

Чуть не сдох, когда ушла за браслетами, чтобы вручить их приставу. Думал все, конец, и по венам тоска, смешанная с арктическим холодом разлилась. На хрена надо было останавливать его? Зачем? Чтобы собственноручно передать крашенной суке, нетерпеливо пританцовывающей на улице у машины, и планирующей для него "веселую" жизнь? В этом смысл? Да?

Ощущение, будто умер, и осталась лишь оболочка, способная только на механические бездумные действия. В оцепенении ждал ее шагов, ее появления с чертовыми браслетами. Только в ответ была тишина.

Сначала Лазарев напрягся и ринулся проверять, потом и пристав.

Чу просто взяла и заперлась в кабинете, отказываясь выходить. Тогда ее действия показались нелепыми, детскими капризами, вызывая лишь раздражение. Сейчас, когда мозг начал приходить в норму, начал хоть и медленно со скрипом, но все-таки соображать, понял, что тянула время как могла. Помощи ждала, спасения.

И помощь пришла, от какого-то неизвестного "спасителя", поднявшего на уши самого префекта. Внезапная, невероятная, на которую лично он уже не рассчитывал.

Когда все закончилось, накрыло ощущение, будто в жерновах побывал. Ни одной целой кости, ни одного необожженного нерва. Чистилище.

Оказавшись на кухне, просто не мог перевести дыхание. Легкие горели, а желудке — ком ледяных змей, рвущий внутренности. В крови чистый адреналин. Густой, неразбавленный, ядовито-горячий.

Не мог поверить, что все закончилось, что выбрался из этой мясорубки, что Белобрысая ушла ни с чем, оставив их в покое. Не просто ушла, увели с позором, и пристав, лебезивший перед префектом, исчез, так и не выполнив свой "гражданский" долг.

Стоял чуть дыша, не в силах пошевелиться. Тело одновременно деревенело и плавилось, как желе, а душа металась в груди, заходясь в такой агонии, что слезы на глаза наворачивались.

А потом внезапно почувствовал, как вокруг талии обвиваются прохладные, подрагивающие девичьи руки. Как она прижимается к спине, утыкаясь лбом. Ее дыхание рваное, надсадное. Бешеный стук сердца, сливающийся с его собственным.

Прижалась и замерла. И у него внутри все замерло, просто оттого, что она рядом, с ним. Оттого, что не один.

И не возникло мысли оттолкнуть, потому что… Не знал почему. Просто не было и все. Готов стоять вот так хоть целый день, целую жизнь.

Когда отстранилась, видать решив что позволила себе лишнего, под кожу такое ощущение пробралось, словно пустота окутывает, холод.

Проклятье! Привык, привязался, подпустил к себе непозволительно близко, не заметив, как пробралась под броню, защищающую от жестокой реальности. Не думал, что такое возможно, что будет чувствовать к хозяйке что-то, отличное от ненависти и презрения. Только с Чу все иначе получилось. Все неправильно, не так.

Ночь выдалась странная. Только коснувшись головой подушки, заснул, но сон странный. Вроде спишь, а вроде бодрствуешь. В голове все равно непрерывно обрывки мыслей бродят, кружатся, не давая окончательно забыться и расслабиться.

Снова становится горько до ужаса, от ощущения западни, из которой не выбраться. Потом перед мысленным взором всплывает момент, как все посторонние уходят из дома, оставляя их в покое. И горечь отступает, сменяясь невыносимым, почти болезненным облегчением.

Утром как всегда вскочил раньше всех, чувствуя, как переполняет бурлящая энергия. Психованная, нездоровая.

Полчаса стоял под контрастным душем, пытаясь смыть вчерашний день. Бесполезно. Так и трясло, ломало изнутри, несмотря на то, что все закончилось, осталось позади. Похоже, нервы после вчерашнего придется долго восстанавливать. Ой, как долго!

Не зная чем себя занять, решил пораньше выйти на привычное рабочее место. На кухню. Проходя мимо кабинета, с удивлением обнаружил, что дверь открыта. Все как вчера. Дежавю. Даже не по себе стало. Только в этот раз за компьютером сидит Лазарев, флегматично уставившись в монитор.

— Доброе утро, — Тимур остановился в дверях, привалившись плечом к косяку. Надо поговорить с Никитой, сказать, что благодарен. Без всяких игр, демонстрации зубов. Без всего того дерьма, неизменно сопровождающего их общение.

— Доброе? — Ник невесело хохотнул, — не знаю, как ты ночь провел, а я думал, что с ума сойду. Внутри все кипело, сна ни в одном глазу. Хоть иди в этот ср*ный сад, деревья выкорчевывать голыми руками. Стоит только глаза прикрыть, как все заново накатывает. Нескончаемый диалог в голове и запоздалые мысли: надо было вот так сказать, или так, или так. Так что ничего доброго в этом утре не вижу.

Раздался звук входящего звонка. Никита опять нахмурился и покачал головой:

— Спаситель наш звонит. Уже, наверное, двадцатый раз.

— Так ответь, — если честно, хотелось хоть краем глаза глянуть на того, кто вытянул их всех, а особенно его, из черной бездны.

— Нет, — Лазарев категорично покачал головой, — ему Чу нужна. У них свой диалог, и вмешиваться в него не стоит.

Звонок затих, и парень выключил компьютер. С минуту они провели в полной тишине, после чего Никита шумно выдохнул и устало потер шею:

— Зайди-ка сюда и дверь прикрой, — тон изменился с устало-расслабленного на деловой. Тимур моментально почувствовал перемену и непроизвольно подобрался, не зная чего ожидать на этот раз, но спорить, упираться не стал, просто зашел в кабинет, закрыл дверь и вопросительно посмотрел на Ника. Тот поднялся на ноги и подошел ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки:

— Тимур, — произнес, неуверенно потирая бровь, — ты ведь не дурак, да?

— Допустим.

— Ты понимаешь, что вчера нам всем, а особенно тебе просто чертовски повезло? Так, наверное, раз в жизни везет и то не каждому. Мы с Васькой успели хоть как-то подготовиться, смогли осадить этого м*дака, пришедшего с Марикой. Чу тянула время как могла, хотя подставлялась по полной. В случае провала у нее бы грязной кляксой в личное дело выговор прилетел, за сопротивление правосудию, и немалые проблемы на работе. А она работу любит, несмотря ни на что. Повезло, что префект приехал на пять минут раньше стражей порядка. Да тут можно долго перечислять слагаемые везения. Суть одна: вчера ты реально мог оказаться у Власовой и откатиться назад, причем даже не представляешь насколько.

Тимур мрачно слушал, понимая, что Лазарев абсолютно прав, но не понимая, к чему вообще весь этот разговор. Вряд ли Ник описывает все эти тонкости, чтобы напроситься на благодарность. Тут что-то другое. Впрочем, поблагодарить все равно не мешает, потому что без Никиты его бы здесь не было.

— Спасибо, — перебил на середине фразы, заставив Лазарева удивленно замолчать, — за то, что вчера был на моей стороне. И за то, что не дал совершить фатальную глупость.

— Не за что, — хмыкнул тот, принимая благодарность, но тут же взгляд снова стал мрачным, — только рановато благодаришь. Сначала выслушай, что хочу сказать. Как ни печально это говорить, но во вчерашнем аде виноваты вы с Васькой. И Васька в большей степени. Если бы не ее человеколюбие, категорическое непринятие устоев Ви Эйры…

Лазарев замолчал, подбирая слова, потом махнул рукой и продолжил, как есть:

— Все дело в гр*баных браслетах. Они дали Марике козырь против вас. Вернее их отсутствие.

— И-и-и-и-и? — протянул Тим, уже понимая, куда ведет Никита.

— Ты должен надеть браслет, — жестко, в лоб, — потому что везение — штука непостоянная. И если выбрались из засады один раз, совершенно не обязательно, что так же повезет в другой. Вам надо обезопасить себя, чтобы не оказаться в такой ситуации как вчера. Я, конечно, понимаю, что тебе эта мысль как серпом по…

— Хорошо, — Тимур невозмутимо кивнул.

Лазарев непонимающе нахмурился, так и недоговорив фразу:

— Что хорошо?

— Хорошо. Я надену браслет.

— То есть… Сам? Без боя? — похоже, Ник ему не поверил.

— Да, — с удивлением отметил, что согласие далось легко, как нечто само собой разумеющееся.

Впервые за три года, проведенного в кандалах, у него ничего не дрогнуло, при мысли о браслетах. Совсем ничего. Будто они были простым куском металла, а не орудием пыток, способным сломать человека. Наверное потому, что в душе поселилась уверенность: браслет ничего не поменяет. Это просто необходимость. И да, Никита прав, пора заканчивать с самодеятельностью, нужно обезопасить и себя, и Чу. Лучше без изысков, но мирно, чем вот так, словно на действующем вулкане сидеть. Хватит, наигрались в свободу, пора успокаиваться.

Лазарев еще раз недоверчиво покосился в его сторону и направился к сейфу. Извлек один из браслетов, задумчиво покрутил его в руках, невесело усмехнулся и протянул, глядя в глаза:

— Держи украшеньице.

Легкий трепет все-таки прошел вдоль позвоночника снизу вверх, поднимая волосы на затылке, когда пальцы прикоснулись к холодному металлу. Засунул руку внутрь и защелкнул замок. Вот и все. Он снова с браслетом… и это ничего не меняет.

— Не знаю, как ты, а я жрать хочу, словно волк, — произнес, как ни в чем не бывало, и направился к выходу.

Лазарев, подозрительно наблюдавший за ним все это время, выдохнул с чуть заметным облегчением:

— Ну что ж. Треть дела сделана.

— Треть? — Тим бросил на него удивленный взгляд через плечо.

— Треть, причем самая простая, — улыбнулся Ник, — осталось всего ничего. Объяснить Ваське, почему на твоей руке браслет, и заставить ее надеть свой.

— Удачи, — хмыкнул Тимур, выходя в коридор.

— Это все, что ты можешь сказать? Удачи? Э, нет, — Лазарев направился следом за ним, — так дело не пойдет. Будешь помогать.

— Я???

— Ну, а кто еще, — они зашли на кухню почти одновременно, — ты ж теперь мой должник, вот и отрабатывай.

Тимур лишь ухмыльнулся себе под нос. Лазарев в своем репертуаре. С ним не расслабишься, где-нибудь да подцепит.

Чу, хоть и сопротивлялась, но не прислушаться к доводам здравого смысла не смогла. В итоге на ее тонком запястье тоже появился браслет. Тяжелый, неуместный, явно причиняющий неудобства. Она его то и дело неосознанно трогала, прокручивала, поправляла. Пару раз холодный пот прошиб, когда казалось, что еще миг и ненароком зацепит какую-нибудь кнопку, отвечающую за порку, или шипы, или электрический разряд.

Как оказалось, беспочвенные страхи.

Василиса предусмотрительно позаботилась о том, чтобы браслет был переведен в режим ожидания. В результате окончательно успокоился, и смирился с его присутствием на своей руке.

После произошедшего казалось, что второе дыхание открылось. С еще большей четкостью осознал, как ему повезло очутиться именно здесь, у нее. И пускай он не мог планировать свою дальнейшую жизнь, не мог распоряжаться ей, но здесь и сейчас было все хорошо. По-настоящему хорошо. Просыпаясь по утрам, с удовольствием ощущал давно забытое желание улыбнуться. Глупо, наверное, в его положении, но, тем не менее, это было так.

Зато Ваську после этого случая словно подменили. Казалось, она взвешивает каждое свое слово, каждый жест, каждое движение, все больше предпочитая отсиживаться в своей комнате. Она бы там все время проводила, если бы не Лазарев, которому было категорически плевать на ее желание уединиться. Как всегда бесцеремонно залетал к ней и вытаскивал на свет белый, пропуская мимо ушей недовольное ворчание.

Когда Чу была с ними, то старательно держала доброжелательную непроницаемую маску. Вроде такая же как обычно, но Тимур видел… даже нет, не так. Не видел. Чувствовал, что она играет, прикрывается, пытаясь скрыть от посторонних глаз то, что происходит у нее внутри.

Как ни странно Никита этого не замечал. Или не хотел замечать, или не предавал значения, или делал вид, что не придает значения. Не поймешь, тоже любитель конспирации. Но Лазарев волновал мало, а вот что творилось с Василисой? Это вопрос не давал покоя. И чем дольше об этом думал, тем сильнее тянуло где-то под ребрами.

Эти ее грустные взгляды, искусанные губы, отрешенное, задумчивое молчание. И спросить хочется, в чем дело, и чутье подсказывает, что правду все равно не скажет. Но почему-то где-то на уровне подсознания, на уровне того же чутья, казалось, что из-за него. Тот жест на кухне, после ухода пристава, когда подошла сзади и обняла, прижавшись лбом к спине, показал, что ей не все равно. Далеко не все равно. Может, в тот момент она и сама это поняла, и теперь прячется, недоумевая, как такое могло случиться.

Глупые предположения, возможно не имеющие под собой никаких реальных оснований, но от них невольно в груди становилось теплее, и кровь разгонялась в жилах.

Отъезда Лазарева ждал со смешанными чувствами. С одной стороны, этот гад ни на секунду не давал расслабиться, иногда вызывая практически непреодолимое желание хорошенько вмазать. С другой, с ним не скучно, можно было поговорить, посмеяться. Они вообще были на одной волне, и Тимур невольно подумал, что в иной ситуации, они вполне могли подружиться. После того памятного разговора в гараже, когда Никита в завуалированной форме ткнул в очевидное, ревность, мешающая трезво мыслить, утихла. Стало спокойнее, когда понял в чем дело. Да, сначала изрядно напрягся, не понимая, как такое могло произойти, а потом как-то расслабился, принял неизбежное. У него вообще вся жизнь через одно место: умудрился попасть на Ви Эйру, выступил в роли подарочка, а теперь еще и это. Судьба, наверное, такая непростая, а что поделаешь? Правильно, уже ничего. Расслабься и получай удовольствие, а что еще остается?

После того, как проводили Лазарева, Василиса тотчас скрылась в своей комнате, еще больше убеждая его в правильности предположений. Прячется от него, скрывается. Очень бы хотелось знать почему. Ведь если с ее стороны тоже есть хоть какой-то интерес, то возможно, они могли бы… Черт, как же все сложно!

Вечером, когда эта партизанка все-таки выбралась из окопов, не особо тактично заявил, что отсиживаться дальше он ей не даст, сам удивляясь своим словам.

Эх, и обнаглел! Совсем перестроился, ушел от рабского поведения. И как-то боязно внутри, но вместе с тем безумно приятно, ощущать себя нормальным человеком.

Василиса поворчала, побубнила и ушла к себе, бросая на него сердитые взгляды, вызывая тем самым неподдельную улыбку. Чудная она, загадочная. Эта ее показная отстраненность, так и подбивает к какой-нибудь подрывной деятельности. Так и хочется вывести на эмоции. А что мешает?

На следующий день этим и занялся, с самого утра. Не особо выходя за дозволенные рамки, играя на полутонах, заставлял ее то белеть, то краснеть, искренне наслаждаясь реакцией. Чисто девичья, без каких-то там хозяйских заморочек. Она вела себя именно так, как он и предполагал. Как девушка, которой не безразличен молодой человек, но она пытается всеми силами это скрыть. Бесполезно. Видно, как ты не пытайся это утаивать.

Под вечер, почувствовав, что еще немного, и она сбежит, запрется у себя, оставил ее в покое, предложив просто посмотреть телевизор. Подозрительно покосившись в его сторону, Васька согласилась, и остаток вечера прошел относительно спокойно.

Под конец все-таки решил уточнить:

— Вась, все в порядке?

— Естественно. Почему ты спрашиваешь? — перевела на него взгляд широко распахнутых глаз.

— Ты сегодня странная какая-то.

— Странная? — она вся подобралась, сжалась, но попыталась скрыть скованность за натянутой улыбкой.

— Да.

— Не бери в голову, — неестественно бодро отвечает, ища пути отступления, — я из-за Никиткиного отъезда уже второй день сама не своя. Будешь смеяться, но уже соскучилась.

— Только из-за этого? — почувствовал неприятный укол куда-то в грудь. Наверное, именно в этот момент ему отчаянно захотелось, чтобы эти нелепые игры закончились, и она перестала прятаться и от себя, и от него. Призналась, в том, что у нее к нему далеко не дружеский интерес, и позволила возникнуть чему-то большему. Потому что без этого признания, ничего не изменится. Они загнаны в рамки, которые под силу разрушить только ей.

Утром Василиса выскочила на кухню как маленький злобный бультерьер. Рявкала, огрызалась по поводу и без повода, поэтому он отступил, отошел в сторону, прекрасно понимая, что в таком состоянии ее лучше не трогать.

Она собралась и ушла из дома, на встречу с подругой. Весь день провел в гордом одиночестве, гадая, когда же она вернется и в чем причина дурного настроения. Неужели из-за его вчерашнего поведения? Все-таки перегнул палку, или наоборот подтолкнул ее к неудобным размышлениям?

Вернулась уже под вечер, почти перед самым ужином. Умиротворенная, спокойная, с теплой улыбкой и сияющими глазами. Что бы ее с утра не терзало, она справилась, перешагнула. От этих мыслей кровь в висках зашумела.

Поужинали и снова устроились у телевизора. Только в этот раз атмосфера была такой напряженной, что между ними чуть ли искры не пробегали. Она сидела, словно на иглах, ерзала, то и дело, бросая в его сторону загадочные взгляды, и явно не зная, как начать сложный разговор. Неужели созрела? Набралась храбрости и выскажет все, что думает по этому поводу? Наконец-то! Затяжное молчание всегда раздражало. Ему проще сразу, в лицо сказать, чем копить внутри себя, переживать, мучиться. У Васьки, похоже, все наоборот.

Искоса наблюдал за ее терзаниями, с каждой секундой лишь крепче стискивая зубы. Давай, Василиса, скажи, что тебя гложет! Хватит играть, хватит строить из себя участливую, заботливую, но вместе с тем равнодушную девочку. Это не так. Совершенно. Думаешь, не видно твоей реакции, твоих смущенных попыток спрятаться?

Они же как на ладони.

Вчера специально провоцировал, неоднократно пытаясь вывести на эмоции. Бесполезно. Удержалась, хотя была на грани. Как иначе? Ты же вся такая собранная, деловая, умная-разумная. Интересно, сколько сил приходится тратить на поддержание образа? Ведь другой можешь быть. Видел собственными глазами, как с Никитой своим драгоценным общалась. Веселой становилась, когда не думала о том, что все нужно контролировать. В глазах огоньки лукавые, улыбка лисья, игривая, и смех искренний. Зачем это прятать? Почему, стоило только Нику исчезнуть из поля зрения, моментально превращалась в безмолвную статую? Эх, знала бы ты, насколько это раздражает.

Кожей чувствовал ее взгляд, но стоило только посмотреть на нее, отворачивалась, хмурясь, оттого что поймали за этим занятием. И так раз за разом. О чем она думает? Метания настолько очевидны, что становится не по себе.

Прошло еще десять минут в напряженной, выматывающей тишине.

Вась, хватит уже! Скажи, о чем думаешь! Прекрати издеваться над обоими. Ты же должна понимать, что в этой поганой ситуации решающее слово именно за тобой. Сделаешь шаг вперед, и многое изменится, если нет — то все так и останется на своих местах. Ты же знаешь это, чувствуешь, но упрямо молчишь. Или может, решила, что тебе этого не надо? Что все это ерунда, от которой проще отмахнуться, чем пытаться разобраться?

Будь обстоятельства другими, сам бы давно сделал этот чертов первый шаг, не задумываясь. Не в его правилах сидеть и отмалчиваться или ждать у моря погоды. Всегда напрямую, но сейчас связан по рукам и ногам, и от собственного бессилия зубы сводит.

Ситуация, сложившаяся вокруг них удерживала лучше, чем самые крепкие цепи и решетки. Хозяйка и раб. Хуже смертельного диагноза, и нет шансов на спасение. Казалось бы, даже намеков не должно возникнуть на какие-либо положительные эмоции по отношению друг к другу, позывов, а тут все наоборот.

Кто-нибудь может объяснить, как они вообще пришли к этому?! К сегодняшнему вечеру, где каждый на иголках, бросает друг на друга взгляды исподтишка, но молчит.

В голове не укладывалось, как мог увлечься хозяйкой. Как??? Уму непостижимо! Ненавидеть должен, люто, как и всех остальных до нее, а не получилось. Тихими шагами, неторопливо, забралась под кожу, незаметно став неотъемлемой частью. Нонсенс.

И вместо того, чтобы разозлиться и послать все на х*р, выкинуть из головы ненужные эмоции, сидит и отчаянно ждет, чтоб хоть что-то изменилось.

Будь он свободным, таких барьеров перед ним не стояло бы. Вперед и с песней, но сейчас все наизнанку, шиворот навыворот. Непонятно, сложно, на грани.

По телевизору показывают водопад, такой мощи и красоты, что сердце от восхищения замирает. Постоять бы рядом, вдыхая воздух, наполненный миллионами мельчайших брызг, чтобы в голове, наконец, прояснилось.

— Красиво, — произносит Василиса, озвучивая его собственные мысли вслух.

— Не то слово! — рассеянно согласился, любуясь картинкой, — такие места надо лично посещать, чтобы потом до конца дней было что вспомнить. Будь моя воля, с удовольствием бы там побывал.

— Так в чем проблема? Если хочешь — побывай, — в ответ Василиса лишь спокойно жмет плечами.

— Ага, прямо сейчас. Вот только вещи соберу и побегу, — ироничная фраза слетает с губ.

А что? Действительно, вот прямо сейчас соберется и как побежит… Буквально триста метров, чтоб потом хлопнуться на землю и корчиться в судорогах.

— Ну, сейчас — это вряд ли, а вот через пару-тройку месяцев вполне можно, — снова это показное спокойствие, от которого уже выть хочется.

Пара-тройка месяцев? У нее планы какие-то на тот период? Собралась путешествовать? Или что?

— Как у тебя все просто, — проворчал он, сжимая кулаки, от внезапно накатившего раздражения.

— И у тебя просто, — чуть слышно, на выдохе произносит Васька.

Угу! Прямо проще не бывает. По щелчку пальцев. Раз и готово!

Бросил на нее взгляд полный иронии и тут же отвернулся. Сидит, поджав губы, в глазах чуть ли не слезы стоят, и дышит так, будто кислорода в комнате почти не осталось. Хотя он и сам не лучше. Как на иголках, на раскаленной сковороде. Чувствуя ее напряжение, нерешительность.

Давай же уже, скажи что хочешь!

Черт, если она сама не начнет этот разговор, то руки так и окажутся связанными.

Слышит, как она набирает воздуха в легкие, сипло выдыхает, собираясь силами.

Давай!

Хочется встряхнуть, поторопить, заставить говорить, но с трудом сдерживает себя, понимая, что она на грани, но в любой момент может пойти на попятный.

Наконец раздался тихий сдавленный голос:

— Я подала документы на твое освобождение.

Словно мешком по голове, ломая хребет. Сердце ухнуло куда-то в живот, превращаясь в камень.

Что она сказала???

Ему послышалось? Слуховые галлюцинации? Хотел переспросить, но язык, словно к небу прирос, и нет сил пошевелить даже пальцем. Шок, смешанный с непонятным внезапным страхом.

Наверняка послышалось. А как иначе?

Все-таки развернулся в ее сторону и уставился мрачным взглядом. На бледное лицо, на дрожащие искусанные губы, на нервно сцепленные руки. Смотрит прямо перед собой, словно боится взглянуть на него.

— Вась, — позвал, чувствуя, как голос не поддается контролю, хрипит. Ему нужно видеть глаза. Видеть, мать твою, что в них отражается.

— То, что ты сказала, это…

— Правда, — кивает. Наконец смотрит прямо на него — открыто, не прячась, не скрываясь, как это было в последние дни.

Внутри творится не пойми что. Разлад такой силы, что забыл все слова. Надо ведь что-то сказать? Спросить, не шутит ли или… или что? Да, хр*н его знает, что надо говорить! Тут дышать-то не получается, не то, что звуки из себя выдавливать.

Васька смотрит на него, и в красивых глазах тепло отражается, радость, чуть прикрытая какой-то непонятной ласковой грустью.

Нападает ступор. Полнейший. Тело будто свинцом налилось, и по венам вместо крови тяжелая ртуть перекачивается. Постепенно, продираясь сквозь джунгли подозрений и недоверчивости, приходит осознание.

Не шутит!!! Ведь ни хр*на не шутит! Васька не из тех, кто будет такими вещами играться. Только не она.

— Я подала документы полтора месяца назад, — взволнованно и как-то смущенно произносит, нервно потирая руки, — так что осталось тебе ходить с браслетами два с половиной месяца. Двадцатого сентября будешь свободен. И, если захочешь, можешь идти смотреть свой водопад. А можешь и не идти. Дело твое.

Хр*н с ним, с водопадом!

В голове не укладывается, что эта ошеломительная новость не снится ему, не является бредом воспаленного мозга.

Васька его отпускает!

Нет сил сдвинуться с места, сказать хоть что-то. Буквально парализовало.

Черт! Этого ведь просто не может быть? Да?

Она поднимается на ноги и тактично уходит к себе, напоследок легко прикоснувшись к плечу. Место касания горит, будто клеймо поставили, и от него жар по всему телу расползается.

Два с половиной месяца! Два гр*баных месяца с хвостиком! И все! Конец этого затяжного безумия.

Она отпускает.

Минут сорок сидел в гостиной, сцепив руки в замок и глядя в одну точку. Эмоции вели нешуточную борьбу. Оголтелая радость то накатывала, то уступала место сомнениям. Может, что-то не так понял? Или Василиса как-то не так выразилась?

Бл*дь, да как не так-то? Прямым текстом сказала, что подала документы на освобождение! Прямым, мать твою, текстом, глядя в глаза!

Откинулся на мягкую спинку кресла, прикрыв лицо руками, чувствуя, как с каждой секундой все больше охватывает ураган, который не сдержать.

Трясло, било крупной дрожью, выворачивало внутренности наизнанку, и впервые за три года не от страха, боли, тоски и безысходности, а от неимоверного восторга, смешанного с дикой эйфорией.

Два с половиной месяца и он свободен! И можно вернуться домой, к нормальной жизни. Увидеть отца, который, наверное, уже успел его похоронить, зная дурной характер и способность нарываться на неприятности. Изнутри затапливает горячее нетерпение. Хочется бежать прямо сейчас. Домой, не оглядываясь, не вспоминая ни о чем. Домой, где можно начать жизнь заново, попытаться забыть кошмар последних лет и стать другим человеком. Тем самым, которым был до Ви Эйры.

Он не знал, возможно ли это в принципе после всего пережитого на жестокой планете, но желал всей душой.

Эх, Васька, Васька! С тобой всегда, с самого начала все не так, как с другими.

Усмехнулся, вспомнив, как она мялась, сидела, ерзая на месте, словно ежа подложили. Ждал от нее слов признания, но совсем иного. Думал, мается, потому что не знает, как сказать о том, что испытывает к нему, а оказалось все совсем не так.

Она его отпускает. Невероятно. Даже несмотря на то, что их общение давно не укладывалось в рамки раб-хозяйка, он даже мыслей не допускал, что она пойдет на такой шаг.

Тихо рассмеялся:

— Партизанка, блин!

Спать не хотелось идти, совершенно. Во-первых, эта новость начисто лишила покоя, взбудоражила, будто в душу бомбу ядерную скинули. Все перевернула, перетрясла. Во-вторых, никак не мог избавиться от опасений. Что если утром встанет, и обнаружит, что это был всего лишь сон? Красивый, реалистичный, безумно желанный, но все-таки сон. Такого разочарования не перенести.

Сидел, уставившись в одну точку еще не меньше часа, после чего все-таки заставил себя идти спать. Не раздеваясь, завалился на кровать, заложил руки за голову и устремил взгляд в окно, в темное небо, испещренное звездами.

Кажется, или сегодня они действительно сияют по-другому. Ярче, таинственней, призывнее?

Утро встретило хмурым, не по-летнему тяжелым серым небом. Казалось, тучи чуть ли не задевают набухшим брюхом за верхушки деревьев. Одинокие небольшие капли дождя редкими брызгами разбивались об окно. На душе скребли кошки, потому что сейчас от вчерашней эйфории не осталось и следа. Только сомнения. А было ли это на самом деле?

Мрачный, как то самое серое небо, собрался и вышел из своей комнаты. Хотелось немедленно поговорить с Василисой, но сдержался. С одной стороны, неудобно ломиться к ней в комнату и спозаранку приставать с вопросами. А с другой, жуткий страх, что вскинет на него удивленный взгляд и поинтересуется: "Тимур, ты о чем? Что за нелепые фантазии". Что, если это мозг, на фоне внезапной увлеченности дорисовал идеально-ванильную картинку?

Черт, это ощущение полнейшей неуверенности в окружающем просто сводило с ума. Вроде реальный разговор в памяти, но за три года привык к тому, что надежда — непозволительная роскошь, за которую обычно приходится очень больно расплачиваться. И очень часто то, что кажется явью — всего лишь жестокий мираж.

От раздирающих противоречий, тяжелых мыслей отвлек легкий скрип двери. Замер, как дикий зверь на охоте, прислушиваясь к происходящему в доме. Вроде тихо. Показалось? Нет, раздаются легкие шаги.

Бросив взгляд через плечо, увидел Чу, возникшую на пороге и скованно помахавшую ему одними пальчиками:

— Доброе утро, — кивнула она, подходя ближе, всматриваясь в его лицо.

Развернувшись всем корпусом, мрачно смотрел на нее, не зная, стоит ли заводить этот разговор. Если это бред, привидевшийся ночью, то незачем ей об этом знать.

— Тимур? — настороженно спросила Василиса, подходя еще ближе.

— Да? — получилось так сердито, что сам поморщился.

— Все в порядке? — она в нерешительности замерла, не осмеливаясь сделать еще шаг навстречу к нему.

— В полнейшем! — снова сухой раздраженный ответ, и не получается сдержаться, хотя надо бы. Она ведь не виновата в его фантазиях.

— Хорошо, — тихо произносит на выдохе, и разворачивается в сторону стола, — надеюсь, ты не надумал себе чего-то, не имеющего отношения к действительности.

Под ребра кольнуло, и, не сдержавшись, молниеносным выпадом схватил ее за руку. Васька от неожиданности вздрогнула, отшатнувшись в сторону, но он держал, не давая отступить, даже не замечая слабых попыток высвободиться.

— Ты о чем? — голос дрожал он напряжения.

Она замерла, всматриваясь ему в глаза. Так и стояли друг напротив друга, не шевелясь, гипнотизируя взглядами. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем на ее губах появилась легкая, несмелая улыбка.

— Все-таки надумал, — убежденно произнесла девушка, качая головой.

Подняв брови, ждал ответа, чувствуя, что с каждой ударом сердца кровь по венам бежит все быстрее. Неужели…

— Тимур, я действительно тебя освобождаю, — спокойно проговорила Василиса, и свободной рукой попыталась расцепить его пальцы, стискивающие локоть, — а теперь, пожалуйста, прекрати ставить мне синяки.

Тяжело сглотнув, наконец разжал свой захват:

— Извини, — в этот раз хрипло, приглушенно, потому что горло спазмом передавило.

— Да, ладно, — беспечно пожала плечами, потирая покрасневшую кожу, — я чего-то подобного ждала. Вряд ли кто смог бы такую новость сразу и безоговорочно принять, не пытаясь найти подвоха. Давай сразу проясним, чтобы не топтаться на месте, не сомневаться и не искать потайной смысл. Все, что вчера сказала — правда. Никаких шуток, розыгрышей, обмана. Твои документы уже в работе. Когда наступит нужная дата, твой чип будет дезактивирован, а мне придет уведомление, о том, что Барсик, теперь свободен.

Хмыкнул, услыхав свою кличку, впервые не почувствовав от этого раздражения. Хоть Барсиком пусть называет, хоть Тузиком. Как угодно! Ей можно. Черт, да ей все, что угодно можно!

— Если есть желание, то можешь еще помучить себя сомнениями, терзаниями, только ничего не изменится. Два с половиной месяца — и это, — она кивнула на браслет, обхватывающий его запястье, — останется в прошлом.

Еще не смея до конца поверить ее словам, нахмурившись, поджал губы.

— Могу повторить еще раз, — усмехнулась она, забавляясь его реакцией, — раз такой недоверчивый и подозрительный. Двадцатого сентября ты будешь свободен.

Казалось, сердце пробьет ребра, так сильно оно билось в груди.

Это все происходит на самом деле? Не галлюцинации? Не бред? Он действительно почти свободен???

— Все, поверил? Или еще разок-другой повторим?

Снова откуда-то изнутри поднимается волна сумасшедшей радости. Не такая, как вчера, когда услышать-то услышал, но до конца не поверил. Сейчас он действительно верил полностью, безоговорочно. Василиса его отпускает.

Усевшись за стол, подперла щеку рукой и исподлобья наблюдала за ним, за тем как пытается сдержать порывы:

— Тим, судя по твоей сдержанности, ты или не рад, или боишься шокировать меня прыжками счастливого бабуина.

Не выдержав, тихо рассмеялся, потирая переносицу и качая головой:

— Рад, Вась. Ты даже не представляешь насколько.

— Догадываюсь.

— Спасибо, — произнес, глядя в глаза.

Она как-то сконфуженно улыбнулась, смущенным жестом заправила за ухо прядь волос, и, отведя взгляд в сторону, прошептала:

— Не за что.

Минут десять они провели в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Василиса водила пальцем по столу, рисуя замысловатые узоры, а он, чтобы хоть как-то погасить энергию, бьющую через край, стал делать завтрак.

Подумать только! Свободный. Два с половиной месяца ожидания не в счет, это невообразимые мелочи по сравнению с грядущей свободой.

Скоро улетит с этой проклятой Ви Эйры, забыв обо всем, как о страшном сне. Вернется к нормальной жизни. Увидит отца.

И все благодаря Ваське. Вот мог ли подумать, когда Белобрысая привела его в качестве подарка своей " прекрасной подруге", что все обернется вот так? Что именно то непонятное создание, увидев которое в первый раз, откровенно опешил, не только станет далеко не безразличной ему девушкой, но и дарует свободу, о которой не смел и мечтать.

Она права. Хотелось скакать от радости, как самому настоящему бабуину, орать дурным голосом, схватить ее в охапку и кружить, обнимая изо всех сил.

Сдержался, хотя все кипело, требовало выхода.

— Значит, теперь я твой должник, — усмехнулся, усаживаясь напротив нее. Это бред или воздух действительно стал слаще, а за окном не так уж и мрачно?

— А то, — хмыкнула Василиса, — до конца срока будешь пахать по-черному.

— И что от меня требуется? — прекрасно видел, что шутит, но если бы выдвинула какие-нибудь условия — согласился бы не задумываясь. Да за такие новости, что угодно можно просить, и все равно мало будет.

— То же, что и раньше. Завтрак, обед, ужин. И учти, это в твоих же интересах, потому что если начну готовить я, то до освобождения ты точно не дотянешь — помрешь голодной смертью. В общем, ничего не меняется. Что делал, то и делай. И сразу скажу, чтобы не питал иллюзий. В браслетах ходим до самого конца, чтобы больше никаких "приключений" в виде Марики и ей подобных.

— Плевать на браслеты.

— Я смотрю, теперь тебе на все плевать, — снова улыбнулась она, — надеюсь, за оставшийся срок нервы не измотаешь мне, как ты это любишь.

— Не обещаю, — улыбнулся в ответ, упиваясь ощущением, будто заново родился. Мотать нервы — это последнее, чего ему хотелось в данный момент. Какие могут быть нервы, когда руки так и чешутся, чтобы обнять?

Она с легкой усмешкой покачала головой.

— Вопрос можно? — успокоиться, никак не получалось.

— Давай, — с готовностью кивнула.

— Лазарев об этом знал?

— Знал, — не стала отпираться, — с самого начала. Он вообще в курсе всего, что у нас происходило. Мне нужна была его поддержка.

Что же, теперь понятно, почему Никита вел себя именно так, а не иначе.

— Кто еще знал?

— Таисия. С ней я тоже поделилась, так сказать, в момент отчаяния. Больше никто не знает. Это их не касается.

Теперь многое прояснилось, встало на свои места. Он недоумевал, почему они общаются с ним как со свободным, а оказывается они его таким и считали, только с небольшими поправками.

— Почему не сказала раньше? Почему именно сейчас?

От этого вопроса Василиса поморщилась, словно услыхала что-то неприятное:

— Тебе правду, или необязательно?

— Как хочешь, но правда все-таки предпочтительней.

— Изначально вообще не хотела тебе ничего говорить. Потому что, чего уж тут скрывать, опасалась. Тебя, твоей реакции, того, что станешь неуправляемым. Учитывая, как непросто складывались наши отношения — это весьма резонные опасения, так ведь?

— Так, — согласился, чуть призадумавшись, — теперь все, не опасаешься?

— Не опасаюсь.

— Совсем?

— Совсем.

— Думаешь, подобрел? Стал желтым и пушистым?

— О таком даже не мечтаю! — рассмеялась она, — ты? Желтый и пушистый? Это что-то из области фантастики.

Смех замолк, когда их взгляды пересеклись. Она смотрела на него радостно, но с легким налетом непонятной грусти. А Тимур смотрел, не в силах до конца поверить, принять то, что это происходит на самом деле.

Почти свободен. Все закончилось.

— Спасибо, Вась, — снова произнес тихим, чуть слышным шепотом, чувствуя, что простых слов нестерпимо мало, для того чтобы выразить свою благодарность.

— Не за что, Тимур, — снова отвечает она, заправляя прядь за ухо.

Разговор словно на повторе.

На миг показалось, что она добавит что-то еще, но Василиса отвела глаза в сторону, прерывая зрительный контакт, а через секунду, снова спряталась за непроницаемой маской, вызывая легкую, пока еще непонятную досаду.