Глава 14

Он стоял на краю отвесного утеса, уходившего вниз, терявшегося в темной мгле. Живой, беспросветной, ставшей пристанищем для миллионов демонов и жутких тварей. И надо бы повернуться и уйти, не оглядываясь, но не хватало силы воли отвернуться, отвести взгляд в сторону. Стоял, низко опустив голову, всматриваясь в клубящуюся мглу, чувствуя практически непреодолимое желание сделать шаг вперед, сорваться вниз, камнем пролетев сотню метров, а может тысячу километров.

Тьма, карабкающаяся вверх по каменистым выступам, настойчиво звала, не отпускала. Мерзким голосом нашептывая: "Ты мой, тебе не уйти".

И он действительно не мог уйти, ноги приросли к земле, и тело не хотело слушаться, обреченно ожидая, когда темные когти поднимутся еще выше, вцепятся в плоть и утащат вниз, во тьму.

Черные покореженные пальцы с обуглившимися ломаными когтями выныривают из пустоты, впиваясь в камень, царапая его, разрезая словно подтаявшее на солнце масло.

Еще миг, и на поверхности появится мерзкая, испещренная рытвинами язв, морда, но Тимур ее уже не видит. Просыпается, до хруста сжав кулаки, шальным взглядом осматриваясь по сторонам.

Он у себя, в маленькой, скромно обставленной комнате. В своей кровати, к которой за последние месяцы успел привыкнуть.

Прикрыв глаза, потер лицо руками, пытаясь прийти в себя после тяжелого сна. Внутри творилось что-то непонятное, странное, тревожное.

Насколько он вчера был рад скорому освобождению, настолько сегодня был равнодушен, будто кто-то вывернул ручку, отключив все чувства и эмоции.

По венам струилось спокойствие, но не светлое и радостное, способное приподнять над землей и сделать день ярче, а тяжелое, давящее на грудь.

Вчера казалось, что путь до свободы займет всего два шага. Раз. Два. И эта пара месяцев пролетит, распахнув перед ним двери в свободу. Думал, что эти дни будут наполнены нескончаемой радостью, эйфорией и светлым ожиданием.

Сегодня все было иначе. Он словно смотрел в подзорную трубу, пытаясь увидеть конец пути, и улавливал лишь легкое мерцание на горизонте.

Дорога к свободе, которая вчера была яркой, словно проходящей через цветущее поле, залитое солнечным светом, сегодня померкла, погрузилась в сумерки, и удлинялась, будто кто-то невидимый тянул ее прочь, в другую строну. И цветущее поле сменилось сумрачным погостом, по которому медленно скользили печальные тени.

В душе пульсировало единственное чувство — черное нетерпение. Скорее. Скорее.

Почему так долго ждать??? Два с половиной месяца???

Когда не знал о предстоящей свободе, так не крутило, не выворачивало наизнанку. Теперь же каждый миг, каждая секунда была напоена этим проклятым нетерпением.

Мечтал увидеть отца. Но надо ждать два месяца.

Хотел начать все с чистого листа. Надо ждать два месяца.

Всей душой стремился избавиться от зонда, наличие которого стало ощущаться как никогда остро. Опять-таки, ждать два месяца.

Время еле течет, замедляясь до невозможности, липкой патокой, чуть заметно, медленно капая по секундам.

От этого сходил с ума.

Думать уже ни о чем не мог. С того мига, как открывал глаза утром, и заканчивая последними мгновениями вечером перед сном, думал о предстоящей свободе. О том, что будет потом.

О возвращении домой. Как там отец? Может, женился во второй раз? Живет все в том же доме? Держит всех в стальном кулаке? Как он отреагирует на его возращение? Будет рад? А может презрительно отмахнется, не желая иметь ничего общего с бывшим рабом, и равнодушно скажет: "Сам виноват"?

А прежние друзья, знакомые? Как они примут его? И примут ли? Впрочем, плевать. Их реакция волновала меньше всего.

Он думал-думал-думал о том, как сложится его судьба после возвращения.

Представлял, как сведет шрамы со спины, проклятую татуировку с руки. Как окунется в раздольную жизнь, и тут же осекался, не зная наверняка, хочет он этого погружения или нет.

Будущее виделось зыбким, подрагивающим как мираж посреди знойной пустыни.

А еще поверх этого накладывались опасения. Что, если это затяжной сон? Что, если не будет никакой свободы после двух с половиной месяцев томительного ожидания?

Ну, а вдруг?

Может на самом деле его жестоко выпороли, и он валяется на холодном полу в затхлом подвале, упиваясь своими галлюцинациями?

Хотя нет, это уже перебор. Васька реальна и все происходящее с ним тоже.

Она его отпускает.

Скоро свобода. Осталось всего два с половиной месяца.

Черт, но как их прожить?! Где набраться терпения и не сойти с ума, поглядывая на часы каждые пять минут в надежде, что уже пролетел целый день?

Этот безумный коктейль бурлил в нем, не переставая, не позволяя отвлечься ни на миг, выматывая душу, испытывая на прочность. И вместо всепоглощающей радости он, сам того не желая, свалился в копошащийся змеиный клубок сомнений, из которого не получалось выбраться. И в душе пульсировал злорадный триумф, нашептывающий о том, что скоро конец, а что делать после этого конца не известно. Может, он уже и не нужен никому в прошлой жизни? Может, и от прошлой жизни за прошедшее время остались лишь руины, и возвращаться попросту некуда?

Небольшой передышкой было общение с Василисой. Ее спокойствие и понимающая улыбка вытаскивали на поверхность, позволяя хоть на несколько минут вынырнуть из темного омута.

Беда в том, что выныривать не хотелось, наоборот, с каждым мигом погружался все глубже, отчаянно пытаясь нащупать дно, чтобы, наконец, оттолкнуться и выплыть. Сам этого хотел, и сам этому отчаянно сопротивлялся.

А Васька обижалась. За то, что отворачивался от нее, замыкался, зациклившись на своих мыслях.

Он это видел. Он это чувствовал. И был готов себе язык вырвать за некоторые слова, но ничего не мог поменять. Это было сильнее его.

Когда она увязалась с ним в сад, вся такая бодрая, веселая, летящая навстречу новому дню, Тимур сначала удивился. Потом почувствовал радость. Давно хотелось, чтобы она вот так вышла вместе с ним и просто была рядом.

А потом снова накрыло.

И вот уже ее присутствие утомляет, постоянные разговоры раздражают, не давая сконцентрироваться на самом важном — на своих мыслях. Он тяготиться ее присутствием, а она этого не понимает, продолжает щебетать беспечной птичкой корольком.

Тимур все надеялся, что ей надоест, что она сейчас скажет: "С меня хватит". Но Василиска и не думала отступать, просто была рядом, не оставляя ни на миг одного.

А так хотелось! Тишины, спокойствия, уединения со своими мыслями, которые никуда не делись. Даже присутствие Василисы уже не могло их усмирить.

Тимур несколько раз останавливал себя за миг до того, как с губ была готова сорваться фраза: "А тебе не пора?".

Она бы этого не поняла, расстроилась, ведь ее улыбка, забота шли от чистого сердца.

Было неудобно просить ее уйти, но вместе с тем именно этого ему и хотелось больше всего на свете.

День кое-как продержался, но под вечер уже не выдержал. Не смог больше переступать через себя, поэтому сказал Ваське, чтобы она оставила его в покое. Нет, конечно, таких слов он не произнес. Все культурно, мягко, деликатно. Только смысл от этого не менялся. Он просто сказал ей, что хотелось бы побыть одному. Что равносильно признанию: "Я от тебя устал".

И Василиса сразу как-то потухла, осунулась, худенькие плечики поникли, и широкая улыбка сменилась растерянно бегающим взглядом.

Прости, Вась, но мне действительно надо побыть одному.

И снова день тянулся так, будто никогда не наступит его конец: невыносимо медленно, замирая каждую секунду.

Снова сад, который стоял перед глазами мутной пеленой. Тимур куда-то шел, что-то делал, вот только что именно — сказать не мог. Тело слушалось на автомате, а мысли были бесконечно далеко от Ви Эйры, от всего, что здесь происходило. Мысли были дома, в будущем, в планах и сомнениях.

Тыльной стороной ладони смахнул пот со лба и покосился в сторону дома. Никого, тишина. И не знал, радоваться этому или переживать. После его вчерашних слов Василиса отступила, обиделась. Он это почувствовал каждой клеточкой, когда сегодня пришла в гараж за машиной. Сдержанно кивнула, старательно отводя глаза в сторону, села за руль и уехала, наверное, надолго, потому что к обеду сказала не ждать.

В ответ только кивнул, не в состоянии выдать что-то вразумительное.

И неудобно от того, что обидел ее, и по-другому не мог.

Как ни пытался, но пересилить себя не выходило — ему нужно было побыть одному.

Точка.

И он получил эту возможность. Пожалуйста, как по заказу. Хотел побыть один? На, получи и распишись! Только почему-то удовлетворения не чувствовалось совершенно. Быть одному в саду, в своей комнате, и знать, что она рядом — это одно. А вот так, в полном одиночестве… Почему-то стало тоскливо до тошноты и невольно подумалось о том, а что будет в конце? Как они расстанутся? Насовсем? Забыв друг друга как страшный сон? Или будут поддерживать общение? Хоть что-то останется в память об этих месяцах, проведенных вместе?

Хотел ли он, чтобы что-то осталось? На этот вопрос не получалось ответить самому себе. С одной стороны, он твердо знал, что уедет, что пути разойдутся, а с другой — начинало под ребрами царапать при мысли о том, что больше не увидит ее.

А что думала сама Васька по этому поводу? Так же считала дни до его освобождения? Ждала того момента, когда распахнет дверь и скажет: "Лети"? Чтобы потом перекреститься со словами: "Ну, наконец-таки свалил!".

Хотя нет. Может, раньше так оно и было бы, а сейчас нет, потому что привыкла, привязалась. Он это чувствовал, даже знал наверняка. Вот только не знал, что с этим делать…

Как все сложно, запутанно. Это раздражало, изводило, заставляло беситься, психовать. И рад бы выбраться из этого состояния, да не выходило. Никак не выходило.

Вечером, когда услыхал шум подъезжающей машины, почувствовал, как сердце в груди подпрыгнуло, дрогнуло, перевернулось. Обрадовался, словно не видел ее как минимум неделю. И вместе с тем, все внутренние демоны успокоились, довольно заурчали. В результате снова погрузился в свои мысли, довольный тем, что она под боком. Снова молчал весь вечер, а потом и вовсе ушел к себе вместо того, что выйти к ней.

Вот и пойми самого себя! Без нее плохо, но так хочется тишины, уединения, что не может находиться рядом.

Пока не может.

Это состояние изрядно напрягало, но справиться со своими мыслями не так-то просто. Когда, хочешь не хочешь, а думаешь об одном и том же. И мысли бродят по кругу, вызывая мигрень и глухое раздражение.

Следующий день ничем не отличался от предыдущего, с той лишь разницей, что Василиса была дома. Сидела в кабинете, какие-то документы разбирала. Он точно не знал, чем она там занималась, да и не хотелось знать. Было достаточно того, что она рядом.

Как всегда, утро прошло по привычному сценарию: молчаливый завтрак, за время которого обмолвились лишь парой фраз, потом разбрелись каждый по своим делам.

Васька больше не выходила в сад, не пыталась узнать, чем он занимается. Отстранилась, старательно поддерживая сугубо деловые отношения. Как ни странно, но, несмотря на желание остаться в тишине, в одиночестве, эта отстраненность угнетала, давила. Он привык к другой Василисе, и нынешний стиль общения его тяготил. Настолько, что постепенно начал переключаться с мыслей: "Когда же я улечу с этой планеты" на мысль: "А чем она там занимается? Долго ли будет молчать?". Вот такая нестыковка выходила, а центр тяжести постепенно смещался в другую сторону.

И вот уже поздно ночью, когда на улице было темно хоть глаз выколи, он лежал в своей постели и думал не о том, что будет, когда браслеты отключатся, а о том, как пройдет завтрашний день.

После недели молчания захотелось с ней поговорить, да так сильно, что еле удержался, и уговорил себя подождать до утра, и после этого решения внутри все окончательно успокоилось, уложилось.

Утро, как всегда, началось для него рано. Даже раньше, чем обычно. Вскочил, когда на часах было всего пять. Сна ни в одном глазу, энергия переполняет, а самое главное — настроение нормальное. Даже не так. Не нормальное, а приподнятое. Переварил новость о скором освобождении, принял ее, и почувствовал, что хочет жить здесь и сейчас, без тоскливого взгляда вперед.

Выйдя из комнаты, постоял в коридоре, прислушиваясь к тишине дома. Васька наверняка спала. Она всегда поздно выходила — к десяти, сонно мотаясь из стороны в сторону, зевая. Как она на работу-то с таким режимом ходила? Или это только здесь, во время вынужденного отпуска, расслабилась?

Тихо прошел на кухню, впервые за последние дни чувствуя зверский аппетит, позавтракал, а потом ушел в гараж, решив, что пока Чу досматривает свои сны, можно переделать кучу дел.

Когда задумчивая пелена спала, уступая место привычной концентрации, дела пошли быстрее. В руках все спорилось, поэтому сам не заметил как, перескакивая с одного дела на другое, увлекся настолько, что остановился лишь в тот момент, когда почувствовал, что макушку сильно припекает. Совсем не по-утреннему. Бросив взгляд на свою маленькую, сиротливо жмущуюся к ногам тень, присвистнул. Это ж почти полдень!

Заработался!

Взлохматил пятерней короткие, взмокшие от жары волосы и, немного постояв, направился к дому — сейчас уж Васька точно проснулась. Даже такая соня как она до полудня в кровати не проваляется, тем более, когда погода такая хорошая. Теперь настала его очередь вытаскивать ее в сад. Там хорошо, спокойно и разговорить ее можно будет, если продолжит дуться.

А вечером можно и покататься, как она того хотела.

Теперь даже если и не захочет — придется ехать. Если понадобиться, на плечо закинет и сам в машину усадит. Она, конечно, вопить начнет, обзываться. Скажет, что он свиненыш неблагодарный.

Представив такую картину, тихо рассмеялся. Плевать. Пусть что хочет, то и говорит, а кататься все равно поедет.

Только радужные планы дали трещину, когда зашел в гараж, чтобы положить инструменты.

Машины не было!

Замер на пороге, удивленно глядя на то место, где утром стояла голубая "карета", а теперь лишь осталось темное масленое пятно.

Вот тебе раз! Уехала! Даже не так. Сбежала!

А он был так поглощен работой, что, умотав в дальний угол сада, даже не заметил, когда это произошло.

Черт!

И куда она умчалась?

Быстро, но без суеты разложил все инструменты по своим местам и пошел в сторону дома.

Войдя внутрь, первым делом подошел к ее двери и постучал, хотя заранее знал, что в ответ будет только тишина.

Недовольно мотнув головой, отправился на кухню, надеясь, что там есть какая-нибудь записка от нее, поясняющая, куда она сорвалась.

Так и оказалось. Едва переступив через порог, увидел на столе клочок бумажки и небрежно брошенную ручку.

Подойдя ближе, склонился над столом, упираясь на него руками, и прочитал незамысловатое послание:

"Я уехала к Таисии. Когда вернусь — точно не знаю. Наверное, вечером".

С досады скрипнул зубами.

Это надо же! Проворонил! Пока он там по саду лазил, она взяла и упорхнула, неизвестно насколько. Теперь разговор, по-настоящему важный для них обоих, состоится неизвестно когда, в лучшем случае вечером.

Ой, дятел! Можно подумать, конец света случился бы, если он с самого утро не ломанулся бы в сад! Надо было сидеть и ждать ее, а не уходить из дома!

И она хороша! Взяла и ушла втихаря, ограничившись скупой запиской в две строчки. Точно обиделась, раз предпочла уйти вот так, по-английски!

Что же так все не вовремя? Почему они вечно ходят кругами, пытаясь догнать друг друга???

На эти вопросы ответа у него не было.

Тимур немного посидел на кухне, поворчал на несправедливость бытия, а потом, тяжело вздохнув, снова направился в сад. Делать-то, все равно, нечего.

Теперь Васька неизвестно когда вернется.

Он ожидал, что Чу приедет, как и в прошлый раз, к ужину, поэтому вечером нетерпеливо всматривался в аллею, гадая когда же в поле зрения появится синяя, получившая его стараниями вторую жизнь, машина.

Да вот беда, она никак не хотела появляться. Ни в пять вечера, когда, завязав с садоводством, устроился в гостиной перед телевизором. Ни в шесть, когда пора было ужинать. Ни в семь, когда от хорошего настроения ничего не осталось. Он снова, то и дело смотрел на часы, ожидая ее возвращения. Только в этот раз время летело как сумасшедшее.

Вот уже девять, а ее все нет. Десять, а он по-прежнему дома один. Одиннадцать, а Тимур все еще у телека, хотя в его сторону даже не смотрит, упорно гипнотизируя взглядом темную аллею.

Эх, Васька, Васька! А ты ведь и не знаешь, как без тебя плохо. Не знаешь, что плита, давившая все эти дни на плечи, рассыпалась в пыль, дав возможность снова дышать полной грудью.

В полночь, когда часы бесстрастно начали отмерять новый день, он, с досадой хлопнул себя по коленам, поднялся с дивана и, все выключив, пошел к себе.

Она так и не пришла, и было ясно, что уже не стоит ее ждать.

Василиса где-то осталось ночевать, не желая возвращаться домой. Из-за него. Она, конечно, будет отрицать, отпираться до последнего, выдумает миллион оправданий и умных причин, по которым не ночевала дома, но он-то точно знал. Все из-за него. Из-за его нелогичного желания быть одному в тишине, из-за того, что обидел ее своими словами, оттолкнул, когда надо было обнять.

Обнять???

Сам удивился своим мыслям. Вернее, тому, насколько они показались ему правильными, логичными.

А почему бы, собственного говоря, и нет?

Только, надо ли это? Ей? Ему? Им обоим? Не выйдет ли так, что в конечном итоге еще больше обидит ее? Их пути ведь, по-любому, разойдутся, этого не изменить. Так может и не стоит ничего менять в оставшееся время?

Василиса вернулась на следующий день, ближе к обеду.

Еще издали заметил неторопливо, будто через силу, ползущую к дому машину. Она медленно прокралась мимо дома в сторону гаража, и спустя пять минут раздались легкие шаги в коридоре.

Надо же! Явилась, и года не прошло!

Василиса, не заглядывая никуда, сразу прошла в свою комнату, тихонько прикрыв за собой дверь.

Хочет остаться незамеченной? Прячется, не желая, чтобы ее доставали? Хочет тишины и покоя?

Неприятное ощущение, когда сам горишь желанием поговорить, а от тебя закрываются, прячутся за закрытыми дверьми!

Никого не напоминает? Просто два сапога пара!

Усмехнулся своим мыслям, придавил желание отправиться за ней прямо сейчас и ушел на кухню. Все равно никуда не денется… если, конечно, опять не сбежит почти на сутки из дома.

Васька появилась в дверях спустя минут тридцать, когда он уже и не ждал, решив, что она ушла в глубокую оборону и до вечера носа из своей комнаты не покажет.

В этот момент Тимур стоял к ней спиной, но ее появление почувствовал сразу.

Девушка замерла, неуверенно топчась на пороге, и в какой-то момент даже показалось, что сейчас развернется и уйдет.

Напряженно ждал ее действий, тяжелым взглядом уставившись в окно.

Если решит уйти, то он пойдет за ней. Хватит уже бегать друг от друга.

Она не ушла, тихо вздохнув, сделала несколько шагов вперед и будничным тоном произнесла:

— Тимур, добрый день. Как дела?

Так аккуратно, так старательно приветливо, что у него даже зубы свело от ощущения, будто стена между ними с острыми испещренными краями выросла.

Видать, очень сильно обиделась, раз ночью не вернулась домой, а сейчас ведет себя подчеркнуто вежливо, как с посторонним.

Все, ушла в себя. Отступила, решив, оставить все как есть.

Неприятно, аж в животе свело.

— Отлично, — кивнул, разворачиваясь к ней лицом. Исподлобья наблюдал за тем, как она наливает кружку чая и пьет, не присаживаясь за стол, — обедать не будешь?

— Спасибо, не голодная, — пожимая плечами, смотрит куда-то в сторону, будто там что-то невероятно интересное, настолько, что глаз не отвести.

Тимур с удивлением обнаружил, что его это неимоверно раздражает, что хочется, чтобы смотрела на него, как это делала раньше. Чуть склонив голову на бок, немного иронично, капельку лукаво. Теперь, когда вынырнул из пучины раздумий, это отстраненное молчание, разлившееся между ними, тяготило.

Наблюдал за тем, как она допила чай, помыла за собой посуду.

— Ладно, не буду мешать, пойду к себе, — убрала чистую кружку в шкаф.

— Ты не мешаешь, — в голосе звенело напряжение.

— Хорошо, — она лишь кивнула, как бы принимая его ответ. Только оставаться все равно не собиралась. Вытерев влажные руки о полотенце, направилась к выходу.

Черт, аж в груди сдавило от накативших эмоций. Она просто отступала, решив, что нет смысла продолжать попытки наладить отношения. Отказалась. Даже не так. Отпустила. Это сквозило в каждом жесте, в каждом взмахе ресниц.

С минуту стоял, ожидая, пока ураган в груди уляжется. Только все бесполезно. Рвало, крутило, требовало здесь и сейчас во всем разобраться.

А действительно, чего откладывать, размусоливать, думать, гоняя в голове нудные мысли? Хватит уже! Вон надумался уже так, что выть от досады хочется.

Быстрым шагом направился следом за ней. У двери на секунду притормозил, а потом два раза постучал и, не дожидаясь ее ответа, зашел внутрь.

Васька встретила его растерянным взглядом. Она сидела у открытого окна, забравшись с ногами на кресло, а на коленях лежала открытая книга.

— Тимур? — голос удивленно дрогнул, отзываясь эхом в груди, — ты чего?

Подхватив стул, поставил напротив нее и сел, наклонившись вперед, упираясь локтями на колени.

— Ничего. Поговорить с тобой хотел.

— О чем? — Василиса отложила книгу в сторону и настороженно посмотрела на него.

— О нас.

Брови изумленно взметнулись вверх.

— Не поняла.

— Во-первых, извиниться хотел, за то, что в последнее время вел себя как м*дак.

— Тим!

Проигнорировав ее возмущение, продолжал дальше:

— Хочешь сказать, что это не так?

Она открыла рот, но потом закрыла, поджав губы, и слова, которые едва не сорвались с языка, так и остались невысказанными, подтверждая его правоту.

— У меня просто не получалось бороться с самим собой. Я все думал, думал, думал о том, что будет через эти два месяца, и не было желания разговаривать. Хотелось быть одному.

— Я заметила, — равнодушно пожала плечами, отчего захотелось встряхнуть, чтобы перестала включать ледышку.

— Еще бы ты не заметила, — невесело усмехнулся, почесывая бровь, — ты ведь в курсе, что думать и молчать — это не мой конек. Мне проще сразу вывалить все, что есть в голове, а тут не мог. Ни в какую.

— Зачем ты сейчас все это говоришь? — осторожно поинтересовалась девушка, и впервые за сегодняшний день он увидел в ее взгляде что-то похожее на интерес.

— Я просто хочу, что бы ты знала. Я не отворачивался от тебя, не забыл о твоем существовании, стоило только получить шанс на освобождение. Ты ведь так подумала?

— Почти, — уклончиво ответила она.

— Так вот, это не так. Меня просто накрыло настолько, что не получалось бороться. Это было сильнее меня. Все эти мысли, переживания, сомнения. К сожалению, я не могу рассказать всей правды, чтобы ты в полной мере оценила "масштабность" этих дум. Это было как наваждение, с которым бесполезно бороться.

— Я понимаю, — Вася кивнула, сцепив, лежащие на коленях руки в замок. Закрывалась.

— Здорово! — не смог сдержать иронии, — хоть кто-то понимает.

— Поэтому я не собираюсь больше навязываться, не переживай.

— Зато я собираюсь! — хмыкнул, увидев растерянность в ее глазах.

— В смысле?

— В прямом! Сегодня вечером поедем кататься на машине, как ты хотела.

Василиса нахмурилась, прикрыв глаза, потерла переносицу, и устало произнесла:

— Тимур, не надо никуда ехать, чтобы мне угодить. Это все глупости. Просто мимолетный порыв, нелепость которого я сама уже поняла. Так что не стоит. Занимайся спокойно своими делами и все. Я найду, чем себя занять.

— Да? А я и не собирался тебе угождать, — ухмыльнулся он.

— Тогда зачем все это?

— Я хочу прокатиться. С тобой. Просто почувствовать дорогу. Увидеть вечерние звезды. И еще плюшек хочу, тех самых, что мы с тобой однажды покупали. И молчать мне уже надоело. Все, что нужно и ненужно, обдумал. И ждать освобождения, каждую минуту поглядывая на часы, надоело. А еще, мне тебя не хватало все это время, несмотря на то, что сам отталкивал, отворачивался. Поэтому даже если ты откажешься, я все равно вытащу тебя гулять и не дам спрятаться в комнате до тех пор, пока ты не соизволишь сменить гнев на милость, и не простишь моего свинского поведения.

Василиса удивленно смотрела на него, почти не дыша, только хлопая длинными темными ресницами, а он с замиранием сердца наблюдал за тем, как в глубине широко распахнутых глаз зарождается улыбка. Та самая, которой так не хватало.

— Тимур, — наконец произнесла участливым шепотом, — ты заболел, да? Все совсем плохо, и ты напоследок решил стать на путь исправления?

— Нет, — рассмеялся он, — наоборот, все хорошо. Я наконец-таки смог придти в себя.

Васька наконец перестала сдерживать себя и широко улыбнулась.

— Я очень рада.

От теплого голоса стало легче дышать и мурашки по рукам побежали.

— Я прощен?

— Пока не знаю, — вздернула аккуратный носик, — посмотрим, как вечерняя поездка пройдет.

— Договорились.

Отставив в сторону все шутки, Василиса посмотрела на него так, будто в душу заглядывала и тихо произнесла, чуть заметно, практически невесомо прикоснувшись к его руке:

— С возвращением.

— Спасибо, — сам того не ожидая, перехватил тонкую ладонь, и сжал чуть сильнее чем при простой благодарности, а потом отпустил, чувствуя как ее тепло пробирается внутрь под кожу, и там, где прикасался к ней, начало покалывать.

Удивившись такой реакции, торопливо поднялся на ноги и, бросив растерянное "До вечера", вышел из комнаты.

Ладонь все так же покалывало в память о мимолетном прикосновении, а сердце раскатисто бухало в груди.