Глава 21

С самого утра настроение было на нуле, как и вчера, как и за неделю до этого. Проснувшись, долго лежал, запрокинув руки за голову, слушая тревожные голоса первых, самых ранних птиц.

Васька мирно спала рядом, по-детски подложив руку под щеку. Тимур рассматривал ее спокойное, умиротворенное лицо. Разгладилась напряженная складочка между бровей, которая в последнее время была непременным элементом их общения, красиво очерченные брови сохранили немного удивленный изгиб, длинные пушистые ресницы подрагивали. Ей что-то снилось… или кто-то…

В памяти опять фотография Чу с темноволосым парнем, до жути похожем на него самого. Они счастливы, и у обоих в глазах полыхают самые настоящие чувства. Любовь, которую видишь сразу, улавливаешь безошибочно, потому что она сияет, привлекая своим светом окружающих.

Бывший Васькин жених, друг Лазарева. Близкий человек для них обоих.

В душе снова клубятся сомнения, пробиваясь через ту стену спокойствия и доверия, которую он с таким трудом насильно возводил.

Хотелось верить Ваське до дрожи в руках, до щемящего чувства где-то между ребер. Верить в то, что она с ним. Именно с ним, а не с мысленным, дорогим сердцу образом. В том, что она живет здесь и сейчас, а не пытается погрузиться в прошлое, не пытается оживить кусок таких желанных, трепетно любимых воспоминаний.

Хотя кого он обманывает? Ее? Себя? Даже после того разговора по душам, когда Васька клялась, держа его за руку и заглядывая в глаза, в том, что она с ним, потому что любит его, а не потому что он так похож на ее прошлое, он не смог ей поверить до конца.

Согласился, принял ее слова, сделал вид, что все понимает, что все хорошо. Даже на некоторое время успокоился, убедил самого себя, что все в порядке. Только все это фальшивая игра. Ничего не в порядке. Сомнения никуда не делись, притаились, залегли под темный камень души, продолжая отравлять изнутри.

Вроде все выяснили, все обсудили, сделали шаг по направлению друг к другу. Только трещина, пробежавшая между ними, с каждым днем все больше расползалась. Это чувствовал он сам, с каждым днем все больше замыкаясь, погружаясь в тоскливые раздумья. Это чувствовала Василиса. Она все реже подходила к нему с улыбкой, чтобы просто обнять, взять за руку. Она перестала говорить "все хорошо", потому что это было неправдой. Девушка тревожилась, в ее глазах все чаще проскакивала беспомощная грусть, когда смотрела на него. Она все видела, все понимала, чувствовала его внутренних демонов, рвущихся наружу, но ничего не могла с ними поделать.

И он не мог. Не мог отмахнуться от подозрений, что его просто используют, заменяют другого человека, погибшего при исполнении. Как ни пытался, как ни боролся, результат один.

Не верил.

Был с ней, задыхаясь от подозрений, что все это ненастоящее.

Пытался улыбаться, а в то время что-то беспросветное, черное разрывало в клочья сердце, мозг, душу. Теперь он понимал, что то чувство, которое он изначально принял за ревность, это нечто другое. Куда более страшное, жестокое. Оно билось, сворачивалось кольцами, рвалось наружу, и сдержать это было практически невозможно. Оно было сильнее, чем он, чем то хрупкое равновесие, тот мир, который они с Васькой создали, чем с трудом восстановленное доверие.

И с каждым днем нарастало ощущение беспомощности, неопределенности.

Оставалось всего две недели до освобождения. И что потом? Он рвался домой, Васька никогда не скрывала, что мечтает вернуться к работе.

Что в итоге? Разбредутся в разные стороны. Она будет вспоминать о нем, как о человеке, похожем на Майлза? Как о человеке, благодаря которому смогла ненадолго вернуться в счастливое прошлое?

Зубы сводило от этих мыслей. Сам не понимал, почему это настолько выводило из себя, ведь изначально, как только у них все началось, знал, что ждет именно такой итог. Каждый своей дорогой. И она знала. И оба это принимали. Только сейчас все опять виделось в другом свете.

Легко поднялся с постели, чтобы ее не разбудить, натянул спортивные брюки и выскользнул из комнаты. Хотелось взбодриться.

Сделал себе кружку неприятно-горького крепкого кофе и вышел на крыльцо. Свежий ветер, неся отголоски начавшейся осени, скользнул по обнаженной спине, но Тимур этого даже не заметил. Сел на лавочку, устало прикрыв глаза, и просто попытался не думать. Ни о чем. Просто посидеть в тишине и покое.

Васька, как самая настоящая соня, выползла из комнаты ближе к десяти. Теплая, помятая ото сна, милая в своей нежной растрепанности. Снова защемило в груди.

Она улыбнулась осторожно, немного растерянно, делая несколько шагов по направлению к нему.

— Привет, — голос чуть хриплый, сонный.

— Привет, — слегка склонив голову на бок, наблюдал за ее приближением, впитывая каждый жест. Пытаясь запечатлеть его в памяти.

— Рано встал?

— Да, — кивнул и, уловив ее запах, невольно задержал дыхание.

Легкий яблочный аромат отозвался глухой болью где-то внутри, глубоко, под защитным панцирем надуманного спокойствия.

Как же хотелось, чтобы ее слова были правдой. Слова о том, что его сходство с Майлзом ни при чем, о том, что она только с ним, а не с тенями из своего прошлого.

И он верил, растворялся в теплом взгляде, для того чтобы через минуту снова погрязнуть в сомнениях. Как на качелях. Неустанно перескакивая из одного состояния в другое. Это сводило с ума, выводило из себя. Злило.

— Тимур, — Василиса подошла вплотную, обвила тонкими руками за талию и, прижимаясь к нему всем телом, уткнулась носом в грудь, — мне не нравится просыпаться без тебя. Мне без тебя холодно.

Последние слова чуть слышно, шепотом. Обнимает еще сильнее, будто хочет вобрать в себя, срастись и не отпускать никогда.

Это ломает внутренние барьеры, сметая сомнения. Пусть ненадолго, но подозрения замирают, отступают, не в силах бороться с тем чувством, что живет в душе.

Подхватил под руки, оторвав от пола, вынуждая ее ногами обвить торс. Поцеловал, прижимая к себе, сходя с ума от ощущения гладкой кожи под руками. Василиса отвечала, подавая на встречу, открываясь. Обхватила теплыми ладонями его лицо и, прикрыв глаза, прислонилась своим лбом к его.

— Я тебя люблю, — беззащитный шепот, доверчивый взгляд, на дне которого притаилась тоска.

— И я тебя, — правда, как она есть.

Отнес ее на диван, прижимая, боясь отпустить хоть на миг, боясь, что иллюзия того, что они вдвоем, одни во всей вселенной, рассыплется в прах.

Любил ее, не мог остановиться, насытится. Впитывал каждую эмоцию, каждый жест, растворяясь в ней, теряя самого себя.

Васька извивалась в его руках, кричала, хватаясь пальцами за широкие плечи, отдавая всю себя. Повторяла его имя, вперемешку с громкими стонами.

И в этот момент действительно никого, кроме них, не было в целом мире. Ни проблем, ни скорой разлуки, ни призраков прошлого. Только они, со своими чувствами, желаниями, своей неуемной потребностью друг в друге.

После завтрака Василиса стала собираться на прием к врачу. Сегодня был последний день реабилитации, после которой можно будет сказать наверняка "Август остался позади". Полностью, окончательно. Можно перевернуть эту печальную страницу и забыть.

Тимур наблюдал за тем, как она не спеша одевается. Синие обтягивающие брючки, едва достающие до щиколоток, белая легкая блузка, легкие светлые балетки. Волосы забраны в высокий задорный хвост на макушке.

Вся такая свежая, воздушная, что душа замирает, когда глядишь на нее.

Его девочка. Любимая. Его…

Опять укол под ребра, и чертовы сомнения, коварно улыбаясь, выбираются из того болота, в котором временно прятались.

— Поедешь со мной? — предлагает она, с сомнением глядя на него.

— Ты надолго?

— Не знаю. Последний раз там бумаги какие-то надо оформлять, так что, возможно, займет больше времени, чем обычно.

— Тогда останусь дома, — пожал плечами, — лучше делами займусь, чем бесцельно сидеть в машине и ждать когда тебя отпустят.

Василиса только кивнула, соглашаясь с ним. Подошла ближе, встав на цыпочки, легонько коснулась его губ своими и направилась к выходу.

— Не скучай, — на пороге остановилась, помахав ему рукой.

На какую-то долю секунды оба замерли, не отводя друг от друга взгляда, не мигая. Потом она легонько улыбнулась и вышла из дома.

Через окно наблюдал за тем, как садится в небесно-синюю машину, плавно трогается с места и уезжает прочь по длинной алее, обрамленной высокими раскидистыми деревьями.

Смотрел вслед удаляющейся машины, и чувствовал, как в груди сжалось, будто пружину сдавили.

Почему-то показалось, что они не через две недели, а именно сейчас попрощались друг с другом.

Тряхнув головой, попытался отогнать от себя тревожные мысли, от которых сбивалось дыхание. У них еще есть время.

Целых две недели. Что будет потом — думать не хотелось.

Как и говорил, занялся делами.

Приготовил ужин — тушеное мясо с овощами. Потом стал наводить порядок. Его обязанности с первого дня, как он появился в этом доме. Обязанности, к которым он уже настолько привык, что даже не замечал. Словно делал это для себя, в своем собственном доме.

Глупо. Но, несмотря на то, что душа рвалась домой, к прежней жизни, к отцу, именно это место стало для него поистине родным.

Потому что здесь была она. Девушка, вернувшая его к нормальной жизни, уже практически подарившая свободу. Девушка, которую он любил так, как никого и никогда в жизни, и которой так и не смог до конца поверить, хотя желал этого каждым фибром души.

Странное состояние. Разобранное, неустойчивое. Когда под ногами нет твердой почвы, а лишь хладнокровно затягивающие зыбучие пески.

Закончив с наведением порядка, подошел к книжному шкафу, стоящему в гостиной. Захотелось чего-нибудь почитать, отвлечься.

Пробежался быстрым взглядом по корешкам книг, пытаясь найти хоть что-то интересное.

Только взгляд зацепился не за книгу. Нет. Он почему-то прилип к стеклянной голубой замысловатой статуэтке. Изящные линии переплетались, перетекали одна в другую, струились, создавая ощущение бесконечности.

Почему он раньше никогда не обращал внимания на эту вещь? Улавливал ее лишь размытым цветным пятном в углу на полке?

Протянув руку, бережно коснулся хрупкой вещи. Гладкая, прохладная, очень красивая. Взял ее, с интересом рассматривая причудливые грани. Такие вещи не покупают только для того, чтобы украсить полку. Это не просто красивая безделушка, в ней был заключен какой-то смысл. Серьезный, притягательный.

Стало интересно: какой?

Покрутил ее в руках, осматривая со всех сторон, а потом взял и перевернул вверх ногами, чтобы посмотреть на темную, мерцающую внутренними искорками подставку.

Перевернул и замер, чувствуя, как зыбучие пески под ногами пришли в движение, зашевелились, ожили, пытаясь затянуть его в свою гнетущую пучину.

На черном фоне, золотыми буквами была выгравировано стихотворение. И Тимуру показалось, что оно тотчас въелось, отпечаталось у него на сетчатке, на подкорке, полыхая кроваво-красными огненными буквами.

Я всегда буду рядом с тобой.

Ты услышишь меня в вольном ветре.

В полуночных звездах, порой

В чьем-то взгляде чужом, в чьем-то сердце.

Ты увидишь меня наяву,

В зеркалах голубых — отраженье.

Я всегда буду рядом с тобой,

Как сейчас

В этот наше мгновенье.

Подпись: Майлз.

Зыбучие пески заклубились, задрожали, с каждым мигом все сильнее утягивая вниз.

В чьем-то взгляде чужом, в чьем-то сердце…

Руки сжались в кулаки. Сдавил этот кусок стекла так, что еще немного, и он рассыплется на миллион уродливых осколков, таких же, как и окружающая действительность.

Пески пытаются затянуть еще глубже, пользуясь тем, что не сопротивлялся, стоял, безвольно глядя на казавшуюся отвратительной статуэтку.

И они затянули его. С головой, полностью. Лишая кислорода.

Он просто отражение в чужих глазах, не более того. Заменитель, напомнивший о настоящих чувствах. Идиот, внезапно решивший открыться кому-то другому. Хозяйке, решившей использовать его еще хуже, чем все остальные. Играющей в свою жестокую игру, в которой он заранее был на проигрышных позициях.

Пусть она его и освобождает по неведомым причинам (может, хочет казаться самой себе оплотом благодетели, или еще что), но правило остается незыблемым — хозяевам верить нельзя…

Василисы не было долго. Она вернулась домой, когда часы уже показывали почти четыре. Какая-то измученная, но довольная:

— Ты не представляешь, сколько бумаг они заставили меня подписать! — щебетала она, устроившись рядом с ним на диване, — вдобавок нарвалась на своего лечащего врача, и он решил напоследок еще раз проверить все ли в порядке. Загнал меня в специальный сканер, в результате опять почувствовала себя больной курицей.

— Все в порядке? — отстраненно спросил он, ощущая неприятный, неживой холод в груди.

— Да, — с видимым облегчением ответила Васька, — теперь, наконец, все закончилось! И корсет, и весь этот Центр реабилитации остался в прошлом, куда я надеюсь больше не оглядываться.

Надо же, в прошлое не хочет оглядываться. Она ли это?

Ядовитые щупальца медленно шевелились в груди, ожидая своего часа.

Зло скрипнул зубами и, поднявшись на ноги, направился на кухню:

— Есть хочу.

На самом деле не хотел. Ни есть, ни пить, ни чего бы то ни было еще. Просто не мог сидеть с ней рядом, трясти начинало, и остатки выдержки рассыпались в пыль. Уже знал, что не сможет остановиться, что сейчас произойдет нечто некрасивое. Может и не сейчас, может до вечера дотянет при определенном усилии. Но разбор полетов неминуем. Больше молчать и делать вид, что все в порядке, он не станет. Хватит, наигрался.

— Я тоже, — Васька направилась следом за ним, и ее легкие шаги, раздающиеся за спиной, вызвали жгучую волну раздражения. Нет, до вечера точно не дотянет, сорвется прямо сейчас.

Что-то хорошее, что еще хоть как-то держало на плаву, билось в агонии, умоляло ее уйти, отступить, не попадаться под горячую руку, потому что последствия будут ужасными, но другая его часть, копившая отрицательные чувства, питающаяся ими, ликовала, представляя, что сейчас произойдет.

Кусок в горло не лез, но он заставлял себя есть, сидя напротив нее, со скучающим видом слушая продолжение рассказа о последнем походе в больницу. Играть, строить из себя участливого и заботливого не было ни сил, ни желания.

И Васька это конечно заметила. А как не заметить, когда все его редкие комментарии наполнены откровенной желчью и насмешкой.

Первый раз, услыхав это, она осеклась, удивленно взглянув в его сторону. Потом нахмурилась. Потом подобралась. Потом, когда отвесил особо едкую фразу, изумленно спросила:

— Тим, ты чего?

— Ничего, — пожав плечами, вышел из-за стола. Молча убрал за собой и отправился в гостиную, потому что понимал: все, финиш. Сейчас не сдержится.

Взгляд, как специально, снова притянулся к статуэтке, отчего внутри вскипело. К черту все!

— Что произошло? — требовательно спросила она, стоя у него за спиной.

— Я же сказал. Все хорошо! Просто за*бись!

— Тим? — ее голос испуганно дрогнул. Чу осторожно взяла его за руку, и потянула, разворачивая лицом к себе. Он и не сопротивлялся. Развернулся, смерив ее насмешливым взглядом, — что случилось?

— Еще раз повторить? Все хо-ро-шо!

— Чем ты без меня занимался? — не унималась она, пытаясь добраться до причин происходящего.

— Это допрос? — вопросительно поднял одну бровь, складывая руки на груди.

— Нет, — она растерянно моргнула, — я просто спрашиваю…

— Тогда ответ тебе уже известен. Все отлично. Если интересуют подробности, то дела переделал, поел, посидел, подумал.

— О чем? — осторожно поинтересовалась девушка.

— О разном, Василис. В основном о том, как же мне тебя жалко. Совсем бедняга измучилась. Тяжело, наверное, довольствоваться суррогатом, когда оригинал больше не доступен? Что ни день, то мучение, да?

Она изменилась в лице, когда поняла о чем идет речь. С укором посмотрела в его сторону, только если надеялась достучаться до его совести — зря. Совесть молчала, как убитая. Поэтому продолжал, не обращая никакого внимания на то, как она мрачнеет.

— Я даже не представляю, каково тебе бедной, терпеть рядом с собой такое недоразумение.

— Тим!

— Это, наверное, как чай с горьким заменителем сахара, да? Или еще хуже. Я бы провел аналогию с игрушками для взрослых, да извини, гордость не позволяет!

— Тимур! Прекрати, пожалуйста, нести этот бред, — ее голос дрожал от негодования, — если ты думаешь, что я буду постоянно терпеть вот такие твои заскоки, то глубоко ошибаешься!

Она злилась. Стояла напротив него, сжав кулаки. Грудь тяжело вздымалась в такт надрывному дыханию.

— А что я такого сказал? Только правду.

— Какая правда?! — Василиса всплеснула руками, — ты о чем, Тим? Да, я не буду отрицать, что любила Майлза, и была с ним на седьмом небе от счастья.

Скрипнул зубами, еле сдерживаясь, чтобы не встряхнуть ее.

— Но это было давно!!! Уже несколько лет прошло, с тех пор как он погиб! Да, он навсегда останется в моей памяти, как человек, который был мне дорог. Но это не значит, что я пытаюсь использовать тебя, поддавшись ностальгии!

— Да ты что?! — в голосе едкая ирония.

— Хватит! Тимур! Я думала, мы с тобой все выяснили в прошлый раз! Мне казалось, ты все понял.

— Я все понял! Можешь не утруждаться, — зло, с ухмылкой, смерив ее надменным взглядом.

— Господи, это просто невероятно, — она зарылась пальцами в свои волосы на затылке, запрокинула голову к потолку и попыталась успокоиться. Не выходило. На шее бешено пульсировала маленькая жилка, выдавая ее состояние.

С минуту молчала, замерев, словно каменная статуя.

— Тимур, давай не будем ругаться из-за нелепых пустяков? — очередная попытка с ее стороны сгладить конфликт. Мягким, бесконечно усталым голосом.

И внезапно это бесит, заводя до самых небес. Тоже мне миротворец! Это спокойное участие вызывает отторжение. Внутренний конфликт полыхал, требовал выхода, действий, крови. Ему хотелось сжечь на своем пути все, и в первую очередь раскрошить эти жалкие попытки успокоить его, сохранить иллюзию мирного существования.

— Разве мы ругаемся? — развел руками, — мы просто уточняем нюансы наших отношений. Обсуждаем твою любовь к прошлому и стремление окунуться в него еще раз. Ну, и как кстати? Удачно? Всем довольна? Скажи, а у нас голоса похожи? Или мне может лучше молчать, чтобы иллюзия была более достоверной?

Она прожигала его сверкающим от недовольства взглядом.

— Тимур, прекрати!!!

— Да, ты не нервничай так, Васен, — глумливо улыбнулся, — Мы с тобой люди взрослые, давай подберем вариант, чтобы тебе было удобнее, чтобы совпадений было больше. Что бы при сравнении, могла сказать "да-а-а, хороший образец попался, один в один, как по заказу".

— Да, не сравниваю я вас! — ее голос сорвался на крик. Злой, яростный, полный негодования, — не сравниваю! Он это он, а ты это ты! Разные! И ни хрена не похожи! Разве что на первый взгляд!

— Значит, все-таки сравниваешь? — зло усмехнулся, испепеляя ее тяжелым взглядом.

Василиса отвечала тем же:

— Если бы я сравнивала, то ты бы не выдержал этого сравнения, — жестко припечатала. — Он бы никогда не позволил себя так вести!

— Ах, ну извините, — склонил голову в шутовском поклоне, — извините, что разочаровал своим свинским поведением, оскорбившим вашу Божественную Добродетель.

Вася смотрела на него, поджав губы, и во взгляде клубилась обжигающая ярость. Это хорошо. Он получал почти осязаемое удовлетворение оттого, что сумел задеть ее, выбить из состояния вечно сдержанного спокойствия. Так было легче, так было проще.

— Не паясничай! — огрызнулась, сверкнув сердитыми глазами.

— А то что? Грозная хозяйка рассердится? — сделал шаг к ней, останавливаясь вплотную, глядя сверху вниз, — Наверное, чувствуешь себя повелительницей мира, да? Освободила бедного раба, Мать Тереза. Поиграла в благодетельницу, да? А заодно и попользовала, ведь так похож на твою настоящую любовь. А что такого? Почему бы не побаловать себя приятными моментами. Конечно, синтетический привкус от замены никуда не деть, но в целом-то неплохо вышло? Да и предоставленную свободу отрабатывать надо, так ведь?

— Тимур, что ты делаешь??? Чего ты добиваешься??? Хочешь, чтобы я пожалела о том, что у нас было? Да? Ищешь повод ненавидеть меня? Ищешь во всем потайной смысл? Так повторю в сотый раз! Его нет! Я не использовала тебя, потому что ты похож на Майлза! Не использовала взамен на то, что освобождаю, как ты выразился. Все это время я была с тобой, потому что хотела быть с тобой, потому что люблю тебя! Ни тени прошлого, ни свои воспоминания, ни свой душевный комфорт. Тебя! И вот сейчас, я уже сомневаюсь в том, что это было правильно! В том, что была ответная любовь!

— Ответная любовь? — ласково спросил, снисходительно улыбаясь.

Оскорбленное самолюбие требовало мести, требовало ответного удара. Сильного, причиняющего такую же нестерпимую боль, что разъедала его самого. И он ударил. Сам себе не до конца отдавая отчет в том, что делает, зачем. Просто ударил, выплескивая то, что бурлило внутри.

— Ты о чем? А, Вась? О какой любви? Знаешь, о чем я подумал, когда увидел, как ты изменилась, после того как сняла корсет. Я подумал, а почему бы и нет? Чудище ушло, зато появилась красивая баба. Под боком. Это же удобно. А я всегда устраиваюсь так, что бы было удобно. Это была увлекательная игра. Поймай хозяйку. И ты повелась, развесила уши. Хотел, чтобы ты влюбилась, потеряла голову, и мне это удалось. Чертовски увлекательно наблюдать за тем, как человек, который должен был мною управлять, контролировать, ест с моих рук, как доверчивая собачонка. Это было интересно, даже забавно. Только уже осточертело до зубовного скрежета. Твоя якобы забота, твое недоделанное участие. Уже блевать тянет от этих игр. Знаешь, о чем я мечтаю? Выйти за эту дверь, — кивнул в сторону выхода, — и уйти прочь, не оборачиваясь. Чтобы больше никогда не видеть тебя и не вспоминать! Чтобы ты меня наконец оставила в покое, исчезла из моей жизни, как дурной сон, как и вся эта гребаная Ви Эйра, — В сердцах схватил с полки хрупкую голубую статуэтку и швырнул в стену. Она ударилась, разбилась с пронзительным звонким стоном, осыпавшись на пол прозрачными осколками, похожими на слезы, — Ну, что Вась. Как тебе такой расклад, а? Такие ответные чувства. Нравятся?

Смотрел на нее сверху вниз, жестоко, с вызовом, вопросительно раскинув руки в стороны. Дескать, вот он я, и что ты с этим сделаешь?

Не сомневался, что назовет ублюдком, ударит, отвесит пощечину за такие слова, а она просто отступила на шаг назад.

Молча, не сводя с него взгляда.

Сердце пропустило удар, когда увидел, как в глазах цвета меда гаснет злость, уступая место беспомощности.

В груди заломило, когда во взгляде появилось понимание.

Она поверила ему! От этого стало жутко. Сука, он был так убедителен, вываливая это дерьмо, что она поверила ему!

Сердце захлебнулось кровью, когда отступила еще на один шаг назад, и все остальные эмоции в ее взгляде вытеснила боль, смешанная с тоской.

Так и стоял, разведя руки в сторону, еще не до конца осознав, какую херню натворил, сказав то, чего на самом деле никогда не было.

Василиса снова отступила, обхватив себя руками, словно замерзла. Отвела измученный взгляд в сторону, не в силах видеть его.

Еще маленький шаг назад, и трещина между ними превращается в зияющую пропасть, на дне которой раскаленная лава.

Под ее ногой хрустнул осколок, сломался, рассыпался, как и их недолгие, сложные отношения.

Вася опустилась на колени, медленно, будто неживая, и дрожащими руками начала собирать то, что осталось от красивой статуэтки.

Словно окатили ледяной водой, смывая безумное наваждение, отрезвляя, когда увидел, как с ресниц срываются тяжелые горькие капли, как начинают подрагивать ее плечи, как она закусывает губы, чтобы не зарыдать в голос.

И ссора, которую он затеял, поддавшись подозрениями, вмиг оказалась идиотской, бессмысленной. Повел себя как м*дак, нагородив невесть чего. Сломав все то хорошее, что между ними было.

Васька, не сдержавшись, горько всхлипнула и, рассыпав уже собранные осколки, прижав руку ко рту, зажмурилась, опустила голову и начала рыдать.

Внутри оборвалось, когда наконец понял, что натворил. Проклятье!

— Вась, — в два шага оказался рядом с ней. Присел на корточки, пытаясь ее обнять, притянуть к себе.

— Отпусти, — прохрипела она.

— Вась, пожалуйста. Не плачь… не надо.

— Убери от меня свои руки! — попыталась вывернуться

— Прости, меня. Пожалуйста. Я не хотел. Я…

Ударила по рукам, сильно, откидывая их от себя:

— Не тронь меня! — хрупкая фигура сотрясалась от плача.

Смотреть на это было невыносимо. Еще невыносимее осознавать, что это из-за его несправедливых, лживых слов. Ведь ни капли правды в этом дерьме не было! Любил ее до одури, как никого раньше и сделал такое — сломал, разбил.

Страшно стало, потому что понял. Это конец.

Это, мать его, конец! Шаг за черту, за которой ничего уже не будет.

Внутри все взбунтовалось против такого исхода. Он все исправит, заставит ее забыть о безумных жестоких словах. Успокоит, исправит. Потому что не может без нее.

Поднялся с корточек и попытался поднять ее с пола:

— Вась, вставай.

— Отвали от меня! — снова бьет по рукам, будто это ядовитые змеи.

Обхватив за плечи, насильно поднял ее, чуть встряхнув.

— Василиса, послушай меня. Я идиот. Прости меня.

Рывком притянул к себе, сжал в объятиях, зарывшись руками в растрепанных медовых волосах. Зажмурился. Потому что самому было больно, оттого что сделал, сказал, поддавшись злому порыву.

Она стояла в его объятиях как неживая. Неподатливая, скованная. Никакого ответа, отклика. Только плечи трепетали.

Отстранил ее от себя, обхватив лицо, мокрое от слез, ладонями. У самого руки дрожали, все внутри гудело, ходило ходуном.

— Вась, пожалуйста, посмотри на меня! — склонился ближе к ней, подыхая от осознания того, что это была роковая ошибка. Попытался поднять голову, чтобы увидеть ее глаза. Увидеть подтверждение тому, что не все потеряно.

Она еще раз всхлипнула и затихла. Медленно подняла на него взгляд зареванных покрасневших глаз.

Тимур почувствовал, что стоит на краю пропасти, и у него из-под ног срываются камни, с грохотом падая вниз.

Пустой взгляд. Нет ни привычного усталого спокойствия, ни лукавых огней, ни даже обжигающей ненависти. Ничего.

— Вась…

— Убери от меня свои лапы! — прошипела сквозь стиснутые зубы, — и больше никогда не смей меня трогать!

Тимур понимал, что если сейчас отступит, оставит ее в покое, то потом пробиться через стену отчуждения будет гораздо сложнее. Упрямо покачал головой:

— Нет.

— Убери руки! — ее голос стал на несколько тонов выше. Попыталась отодвинуться, избавиться от прикосновений, которые стали неприятными. Не вышло, он держал крепко, боясь, что если отпустит, то она просто исчезнет.

— Василис, успокойся. Давай поговорим.

В медовых глазах ледяная ярость.

— Ты мне противен! Отпусти, — жестко произнесла девушка, сделав еще одну бесполезную попытку высвободиться из его захвата.

— Никогда. Вась, я наврал. Я люблю тебя, больше жизни, — паника захлестывала, когда увидел, что эти слова больше никому не нужны. Заметив, как меняется выражение ее лица от потерянного до решительного, мрачного, горько простонал, проклиная самого себя за этот ад, — Ва-а-а-ась…

— Убери от меня свои руки! — проговорила твердым, бесконечно ледяным тоном, — считаю до трех. Один!

— Василис, это все неправда. Я… я просто хотел тебя зацепить… Ты же знаешь!

— Два, — смотрела, не моргая, не скрывая слез, ручьем бегущих по щекам.

Он не отпускал, сжимал хрупкие девичьи плечи, судорожно пытаясь придумать хоть что-то, что могло их спасти, удержать от неминуемого падения.

— Три…

— Вась…

В ее взгляде промелькнуло что-то новое, чужое, заставившее его замолчать:

— На колени! — прозвучало как гром среди ясного неба. Нерушимый приказ, который не обойти.

Рухнул на пол, до сих пор не веря в происходящее.

Васька отступила и, развернувшись на пятках, бросилась бежать. В свою комнату.

Тимур, онемев от шока, стоял на четвереньках, не в силах разогнуться. Черт! Он уже забыл, каково это, когда твое тело тебе не принадлежит, подчиняясь командам зонда, курсирующего по крови.

Ни встать, ни разогнуться.

Василиса гремела чем-то в комнате. Он слышал, как падают какие-то вещи, как она плачет.

Накрыло ощущение чудовищной катастрофы. Особенно, когда, скосив глаза в сторону, увидел, как она появилась в коридоре, и решительно шла вперед. На ее плече болталась спортивная сумка, из ясных, любимых глаз градом лились слезы.

Она замерла рядом с ним на несколько секунд, рассматривая его, и в этом взгляде ничего нельзя было рассмотреть. Пустота.

— Встанешь, когда машина доберется до конца аллеи, — произнесла ничего не выражающим голосом.

Он только смотрел в ответ, из горла, сведенного спазмом, не вырвалось ни звука.

Василиса отвернулась и решительно направилась к выходу, не обращая внимания на хруст осколков под ногами. Вышла на крыльцо, не потрудившись прикрыть за собой дверь. Торопливо подошла к машине, забросила сумку на заднее сиденье, и еще раз скользнув по дому горьким взглядом, села за руль.

Машина с визгом сорвалась с места и, стремительно набирая скорость, помчалась прочь.