Глава 22

Зараза. Твою мать! Злой, как тысяча демонов, следил взглядом за тем, как машина стремительно уносится прочь по тенистой аллее. С каждым метром, на который она отдалялась от дома, все сильнее сдавливали грудь стальные обручи с шипами.

Наконец синий автомобиль скрылся за поворотом, и в тот же миг внутренняя сила, сковывающая мышцы, отступила. Резко выдохнув, вскочил на ноги и метнулся на крыльцо.

Зачем? На этот вопрос Тимур не мог себе ответить сам.

Стоял, глядя в том направлении, где скрылась Василиса, кипел изнутри от злости, от раздирающего чувства вины, от тягучего страха. Потому что знал. Это предел. Бетонная стена, через которую не перебраться, не вернуться обратно на исходные позиции. Что бы между ними не было: нежное, светлое, трепетное, оно сгорело в черном пожаре его слов.

Всему есть предел и в этот раз они его достигли, сорвались на самое дно, разбиваясь на осколки.

Вспомнил ее глаза, наполненные отчаянием, нестерпимой болью и разочарованием. Там не осталось места прощению, пониманию. Там не осталось места ничему.

С размаху. На каменное дно. Вдребезги.

С силой ударил кулаком по деревянным перилам, не обращая внимания на боль.

Твою мать. Что же он наделал? Зачем надо было говорить эти жуткие слова? Эту ложь? Чего он хотел? Сделать ей больно? Показать, что она ничего не значила? Что использовал, устраивая себе комфортную жизнь? Молодец. Сделал.

Справился на отлично.

Мать твою.

Чувствовал, что время утекает сквозь пальцы. Что каждую секунду, проведенную не вместе, отмирает что-то важное, гаснет крупица того, что между ними было.

Надо к ней. Обнять, прижать к себе, стирая горькие слезы с лица. Прижать так, чтобы чувствовала, как бьется сердце только для нее. Объяснить, как угодно, даже если не захочет слушать, что все эти слова ничего не значили. Злые, бессмысленные, произнесенные только для того, чтобы ранить, сделать так же больно, как и ему самому.

Черт! Черт! Черт!

Кретин.

Васька не простит, потому что сама достигла того самого пресловутого предела.

Он это знал, чувствовал каждым миллиметром кожи.

Ударил по перилам еще раз, и еще. Хотелось разворотить все вокруг. Выдрать с корнем деревянные балясины, разрушить, сломать.

Яростный крик разорвал тишину, спугнув со своих насиженных мест одиноких птиц, эхом пронесся по верхушкам деревьев.

Надо к ней, а он не мог отойти от дома. Триста метров, и все. Очередной предел, за который невозможно выйти.

Бесился от бессилия, как волк, пойманный в клетку, сдирающий зубы о металлические прутья.

Еще никогда до этого момента так остро не ощущал рабские оковы. Когда время кончается, когда каждый упущенный миг равен целой жизни. Когда надо действовать, а он на привязи, давится своим бессилием, невозможностью исправить собственные ошибки.

Тяжело опустился на верхнюю ступень, уперевшись локтями на колени, отчаянно, не сдерживая шумного дыхания, потер лицо.

Хоть все рвалось вперед, к решительным действиям, он не мог сделать ровным счетом ничего. Узник этого дома, заложник превратностей судьбы.

Оставалось только ждать, когда Васька успокоится и вернется. А потом пытаться вернуть хоть что-то.

Только возможность исправить урон, нанесенный неосмотрительными жестокими словами, таяла с каждым мигом.

И он это знал.

И ничего не мог с этим поделать.

Сколько Тимур просидел на крыльце, не отрывая взгляда от сумрачной аллеи, не известно. Ждал, каждый миг надеясь, что именно сейчас из-за поворота вывернет синяя машина, и Васька вернется. Зайдет домой собранная, отрешенная, старательно отводящая взгляд в сторону. Им предстоял серьезный разговор, сложный. Мысленно он уже тысячу раз его проиграл в голове, подбирая нужные слова.

Какой же все-таки кретин! Почему до этого не мог включить голову? Зачем надо было кидаться в крайность, крушить все на своем пути?

А самое поганое во всей этой ситуации было то, что он сам ей поверил, что до мозга, одурманенного сомнениями, наконец дошло, что Василиса не врала, говорила правду. Она действительно была с ним. Не с мечтами о прошлом, не со своими иллюзиями, а именно с ним! Потому что любила. В глазах увидел, в той боли, что там отражалась после его слов.

Жестокая ирония судьбы. Чтобы понять очевидное, ему потребовалось все разрушить до самого основания.

Пришел в себя только когда передернуло от холода, пробежавшего вдоль позвоночника.

Будто вынырнул на поверхность из темной трясины, выбрался из тех самых зыбучих песков, что их погубили.

На улице стояла ночь. Усталые потускневшие листья грустно шумели на ветру. Воздух уже был прохладен, как это всегда бывает вначале осени, когда последние солнечные теплые деньки сменяются холодными ночами. Одинокий фонарь над крыльцом тускло освещал подъезд к дому.

И вокруг никого. Щемящее чувство одиночества.

Даже звезд на небе не было, лишь хмурое небо, затянутое тусклой мглой.

Она так и не приехала.

С трудом поднялся на ноги: мышцы затекли, одеревенели, словно его удерживало на этом месте нерушимым приказом. Неприятно подрагивали, когда несколько раз потянулся, разворачиваясь всем корпусом.

Еще раз бросив мрачный взгляд в сторону укрытой сумраком аллеи, Тимур вернулся в дом. Пройдя несколько шагов по гостиной, остановился, почувствовав, как под ногами хрустят осколки. Небесно-голубые, прозрачные, они напомнили о слезах, катящихся по ее щекам.

Поморщился как от боли, выдохнул, стремясь успокоить дрожь в груди и начал убирать последствия своего безумия.

Зря разбил статуэтку. Красивая вещь была, действительно дорогая сердцу память о прошлом. А он ее безжалостно швырнул об стену, уничтожил. И не только статуэтку, а их с Васькой. Обоих. Так неосмотрительно. Так бессмысленно и безжалостно.

Аппетита не было. Что-то перехватил, даже не разобравшись что именно, не почувствовав вкуса, и вернулся в гостиную, сел на диван, который так любила Васька в бытность корсета, и приготовился ждать. Сколько потребуется. Хоть всю ночь.

Хотя уже знал, что сегодня она не вернется.

Утро встретило изнуряющей головной болью, пульсирующей в висках, отдающей в основание черепа. Через силу открыв глаза, осмотрелся вокруг, не сразу сообразив где находится.

По мере того как просыпался мозг, всплывали воспоминания о вчерашнем дне, закончившемся катастрофой.

— Проклятье, — простонал, прикрывая лицо рукой.

Где-то внутри кольнула шальная мысль. Вдруг она вернулась? Тихо прошмыгнула мимо него и теперь спит в своей комнате.

Ну а вдруг!

Рывком поднялся на ноги и быстрым шагом направился к ее дверям. Распахнул, заглянув внутрь, чувствуя как разочарование разливается по венам. Пусто. Не вернулась. Осталась ночевать в городе. Может у Таисии, может у кого другого.

Некоторое время просто стоял на пороге, подпирая плечом дверной косяк и грустно рассматривая обстановку комнаты, сиротливо ожидающей возвращения хозяйки.

Форменный беспорядок, погром. Из письменного стола выдернут верхний ящик, его содержимое рассыпалось по полу: бумаги, ручки, какие-то мелочи.

Шкаф распахнут, уныло демонстрируя свои внутренности. Часть вещей бесформенной кучей лежит рядом.

Васька, Васька. Васена. Он прямо видел как, захлебываясь рыданиями, она мечется по комнате, швыряя все по сторонам, чтобы хоть как-то унять свою боль.

— Прости меня, — прошептал, понимая, что это практически невозможно. Больше она ему не поверит. Никогда.

Медленно, как во сне, начал наводить порядок, неустанно прислушиваясь, ожидая уловить низкий гул двигателя, сердитые шаги и раздраженное "Тимур". Только все было тихо. Удручающе, монотонно тихо.

Пытаясь хоть как-то отвлечься, хоть чем-то себя занять, ушел в гараж. Только ничего не получалось, все валилось из рук, и не получалось сконцентрироваться ни на одном деле, потому что каждые десять минут выбегал на улицу, чтобы посмотреть, не возвращается ли Василиса.

К вечеру она так и не появилась. И к собственной беспомощности начало подмешиваться глухое раздражение.

Что это за детский сад? Что за игра в прятки?

Какой смысл скрываться, если они все равно в одной упряжке?!

Надо решать эти чертовы проблемы, а не сбегать от них! Да, облажался, и своей вины не отрицал, но готов все исправить.

Только как исправишь, если связан по рукам и ногам проклятым рабским зондом, если нет никакой возможности отправиться за ней самому, потому что в этом доме как баран на привязи?

Злился, мечась по дому в бесплодных попытках успокоиться.

Разрывался между противоречивыми желаниями: хорошенько встряхнуть ее за то, что все-таки использовала эти чертовы браслеты, и зацеловать до беспамятства, больше не отпускать. Никогда. Даже когда зонд дезактивируется и он станет свободным. Ни за что.

Опять сидел до полуночи, обхватив голову руками, прислушиваясь к тишине старого дома, ждал, когда же она все-таки вернется, а потом ушел к себе, раздраженно хлопнув дверью.

Она так и не пришла.

На следующее утро Василиса тоже не появилась, и ожидание превратилось в изощренную пытку. К обеду дома ее все еще не было. Да и к вечеру она так и не вернулась.

Вот теперь Тимур уже откровенно злился. Сколько можно? Прекрасно знает, что он не может предпринять никаких шагов. Что не сможет ее найти, приехать, что ему остается только ждать.

А может, она решила не появляться дома до самого конца? До того момента, как дезактивируется зонд, и он станет свободным? Не может быть! На такой нелепый шаг она точно не пойдет! Не оставит его ни за что на такой долгий срок. Потому что не верит, не доверяет, а теперь, после страшного разговора и подавно.

Настолько обиделась, что не может себя заставить вернуться? Не хочет видеть его, поэтому прячется?

Скрипнул от бессилия зубами.

Как же все хреново. И сделать ничего не мог. Связан по рукам и ногам.

Следующее утро — и он опять его встречает в тоскливом одиночестве. Третий день без нее. Без открытой улыбки, без яркого света теплых глаз, без нежного аромата и легких прикосновений. Без нее.

И на стену хотелось лезть от отчаяния и осознания того, что тот разговор стал для них катастрофой, разделившей их жизнь на "до" и "после".

К обеду ее тоже не было, и Тимура уже начинало откровенно потряхивать. От эмоций, бурлящих внутри, от волнения за нее. Вдруг что-то случилось? Вдруг в том состоянии, что была, Васька просто не доехала до города?

Проклятье.

К вечеру уже просто не находил себе места. Метался по дому, пытаясь придумать хоть какой-то выход.

Связь с внешним миром без разрешения хозяина по-прежнему была под запретом. Не мог ни с кем связаться. Полный вакуум.

Следующая ночь была тяжелой.

Практически глаз не сомкнул, думая о том, что делать, где ее найти, а главное как. Все варианты разбивались о тот факт, что он на привязи. Триста метров и конец любому плану.

Снова мрачное утро. И снова без нее.

С адской головной болью. С такой, что мутило, что несколько раз ловил себя на мыслях, что еще немного и не сможет удержать содержимое своего желудка.

Трясло. Все тело ходуном ходило, горело в огне.

Померив температуру, с каким-то затаенным злорадством подумал о том, что у него жар. Так ему и надо, придурку махровому. Так и надо!

Маялся весь день, сидя на кровати и сжимая пальцами виски, чувствуя, как в голове шумит, пульсирует.

Что-то непонятное с ним творилось.

Подцепил какую-то экзотическую заразу? Отлично! Только этого и не хватало.

Кое-как дотерпел до вечера, с трудом превозмогая адскую боль, вытягивающую из него все силы.

Потом терпение закончилось. В ящике на кухне обнаружил пачку обезболивающего. Выдавил сразу две пилюли, закинул их в рот, запив огромным количеством воды, и с трудом проглотил, чувствуя как таблетки медленно, словно нехотя, проходят по пищеводу.

Крепко зажмурившись, несколько минут просто стоял, прислушиваясь к собственным странным ощущениям, а потом отправился спать. Уже прекрасно понимая, что и сегодня Василису не стоит ждать. Она не придет.

Головная боль так и не проходила. К полуночи уже был готов сам застрелиться, лишь бы горячие искры перестали полыхать в мозгу. По телу судороги пробегали, а в желудке словно свернулся тугим клубком злобный ёж.

Впервые в жизни с ним происходило такое дерьмо. Трясло, ломало и не было сил встать с постели, добраться до аптечки, принять еще горсть обезболивающего.

Жар сменялся жестоким ознобом, и приходилось то скидывать одеяло, то забираться под него с головой. Чертовски хреново, будто кто жилы вытягивает, вспарывает внутренности по живому.

…А потом раз — и все затихло, как по щелчку. И жар ушел, и холод, и боль отступила, оставив после себя неимоверную слабость и дикую жажду.

С трудом, опираясь рукой на стену, дошел до кухни и долго жадно пил, с каждым глотком все больше приходя в себя.

Что это вообще такое было? Думал, мозги расплавятся, а оно взяло и прошло. Само. Исчезло без следа.

Опустил взгляд на мерцающие в темноте электронные часы.

Полночь. Семь минут первого.

Десятое сентября.

Вздохнув, налил еще стакан воды. Выпил его залпом и направился к себе, еще не подозревая, что этот день запомнит навсегда.

Когда ближе к полудню он заметил вдалеке, в самом конце аллеи, синюю машину, внутри всколыхнулся целый ворох эмоций: раздражение, злость, смешавшаяся с безумным облегчением.

Вернулась. Наконец-то!

Четыре дня ее не было дома! Целых четыре дня из тех двух недель, что им оставались. Он уже успел озвереть от собственного бессилия, передумал три миллиона страшных причин, по которым она не возвращается: авария, несчастный случай, маньяки, осложнение после корсета.

Одна картина краше другой.

Вышел на крыльцо и, сложив руки на груди, хмуро наблюдал за ее приближением. Лишь бы удержаться и не начать ее трясти как бестолковую куклу!

Машина подъезжала все ближе. Яркое полуденное солнце бликовало на лобовом стекле, до боли в глазах отсвечивая, так что не мог разобрать даже силуэта водителя. Кожей чувствовал, что смотрит, не отрывая глаз, но сам ничего не видел.

Невесело хмыкнув, потер щеку. Сейчас будет сложно, очень сложно. Она разозлилась, обиделась, впрочем, справедливо, и будет всеми силами отталкивать его.

Ничего! Никуда не денется! Рядом, под одной крышей, укрытые от целого мира они снова найдут общий язык. Главное, что Васька вернулась. Невольно улыбнулся, когда тиски, сдавливающие грудь все это время, рассыпались в прах.

Машина остановилась. Секундная задержка, и дверца распахнулась.

Улыбка медленно сползла с его лица, когда вместо гибкой, как ивовая веточка, Василисы, из салона выбрался какой-то мужик. В деловом костюме, с черной папкой в руках. Высокий, осанистый.

Что за х*рня??? Где Васька?

Скользнул растерянным взглядом по подтянутой фигуре, в полном недоумении посмотрел в лицо незваному гостю.

Столкнулся с напряженным взглядом темных, до боли знакомых, родных глаз, чувствуя, как весь окружающий мир рассыпается на осколки.

Отец.

Здесь.

На этой гребаной Ви Эйре.

Идет к нему, широким размашистым шагом.

За гранью восприятия.

Тимур растерянно наблюдал за его приближением, боясь поверить в реальность происходящего. Он даже практически не дышал, до того самого момента, как, взлетев на крыльцо, мужчина оказался рядом с ним.

Стоял, не в состоянии произнести и слова, смотрел во все глаза, не понимая, что происходит.

Этого просто не могло быть! Просто не могло!

— Тимур, — хрипло, сдавленным голосом, произнес отец, и, шагнув ближе, рывком притянул к себе, сжав в медвежьих объятиях.

Удар сердца такой, что ребра еле выдержали.

Еще не до конца веря в происходящее, обнял отца в ответ, молясь только об одном. Только бы не сон. Только бы не проснуться, где-то в боксах, на привязи. Это будет невыносимо, слишком жестоко.

Пробуждение не наступало, и отец никуда не исчезал. Тимур зажмурился крепко-крепко, потому что внезапно глаза защипало, и ком посреди горла встал, затрудняя и без того сбившееся дыхание.

Обхватил еще сильнее, шумно втянув воздух, все еще не в силах принять правду. Отец здесь, приехал за ним, нашел.

Взгляд зацепился за синюю машину, сиротливо стоящую возле крыльца, с распахнутой дверцей.

Тим замер, не отрываясь, глядя на нее, как неживой. Мышцы свело до такой степени, что не мог даже пошевелиться. Так и стоял, обняв отца и гипнотизируя автомобиль.

Где же Василиса? Почему отец приехал на ее машине???

Сердце с утробным ревом ухнуло вниз, когда понял, как вся ситуация выглядит со стороны.

Отец его искал, отец его нашел. В рабах. На Ви Эйре. У Василисы.

Проклятье! Ну почему это произошло сейчас, а не позже? Не через пару недель, когда Тим уже стал свободным? Почему???

Он прекрасно знал, на что был способен Барсадов старший, как он поступал с теми, кто переходил ему дорогу. Чу попадала под прямой удар.

Внутри все сжалось от дикого страха. И сейчас его волновал только один вопрос. Где Васька???

Язык не поворачивался задать этот вопрос вслух, потому что до одури боялся услыхать жестокий ответ.

— Собирайся, — хрипло произнес Барсадов. Видать, ком в горле был не только у Тимура, — поехали домой.

— Я, — Тим отступил на шаг назад. Слова застревали в горле, — я… не все так просто.

— Все просто, сын, — в темных отцовских глазах проскользнула тень недовольства, — все просто. Она тебя отпустила.

Подняв повыше, продемонстрировал темную папку.

— У меня еще две недели…

— Нет, — Барсадов с легкой улыбкой покачал головой — нет никаких двух недель. Ты свободен с сегодняшнего дня.

— Но…

— Смотри сам, — Игорь Дмитриевич вложил папку в руки сына.

Тимур раскрыл папку, изо всех сил сдерживая дрожь в руках. Пробегал взглядом по строчкам, не понимая ни единого слова, пока не зацепился за дату.

Десятое сентября.

И за фразу: "зонд дезактивирован".

И за "статус объекта: свободен".

И за изящную Васькину подпись в конце листа.

Только это были не просто листы, это его свобода, которую он держал в руках. Тут же вспомнил, как его крутило ночью. Думал заразу подцепил, а оказалось, зонд дезактивировался, отключаясь от всех жизненно важных центров. Механически поднял руку и закатал рукав. Фиолетовая, некогда яркая татуировка стала тусклой, почти незаметной. Перевел взгляд на браслет — просто мертвый кусок металла.

— Все закончилось, Тимур, поехали домой.

Невольно опять перевел растерянный взгляд на машину, Барсадов это заметил и, покачав головой, произнес:

— Она не придет. Не знаю, что у вас произошло, но Василиса наотрез отказалась ехать сюда со мной. Утром встретила меня у космопорта, передала мне все бумаги относительно твоего освобождения. Отдала вот эту игрушку, — достал из кармана второй браслет, с серым, безжизненно тусклым экраном, — мы с ней вместе позавтракали, а потом она улетела. К себе домой. Я ей обещал перед отъездом все проверить, закрыть, потому что возвращаться сюда она больше не собирается.

Во рту горько стало, противно. Оказывается, нет у них никаких двух недель, и шанса исправить — тоже нет.

Улетела.

Его сейчас даже не заинтересовал тот факт, почему отец так спокойно называет ее по имени, почему она его встречала, и даже обещание проверить все в доме перед отъездом не показалась странным. Потом он непременно вернется к этому вопросу, а сейчас в голове пульсировала только одна мысль.

Улетела.

Конец.

И вроде, радоваться надо вожделенной свободе, а не получалось. Тошно было, в груди болело.

— Ну, показывай, где вы тут обитали, — с интересом озираясь по сторонам, произнес отец.

— Заходи, — Тимур распахнул перед ним двери, пропуская вперед. В ушах по-прежнему шумело.

Она не придет. Улетела.

Все закончилось. Больше он ее не увидит.

Вот и все. И больно, оттого что расстались врагами.

В груди жгло, и никак не отвлечься, не переключиться. Даже внезапно обретенная свобода не казалась такой сладкой, как должно было быть.

— Она просила все перекрыть, машину в гараж, а ключи оставить в тайном месте. Знаешь такое?

— Да, — просто кивнул. Доска на крыльце сдвигалась в сторону, и там образовывалась маленькая ниша, куда Васька беспечно прятала ключи. Хотя воровать в этом доме все равно нечего.

— Когда будет время, приедет Фролова и заберет их, а потом сама передаст Василисе.

Только кивнул. Его сейчас не удивило, что отец знает даже про Тайку.

— Что-нибудь еще она говорила? — попытался спросить обыденным тоном, но голос все-таки дрогнул.

— Ничего. Она была на редкость немногословна. Особенно в отношении тебя. Только просила передать, что ты был прав. Все познается в сравнении. Она ошиблась с выбором.

Сердце пропустило удар, а потом разогналось как бешенное, разгоняя яд по крови. Значит, все-таки наигралась?

Барсадов недовольно нахмурился, глядя, как сын садится за руль и загоняет машину в гараж, запирает дверь. Потом возвращается в дом, проходит по комнатам, хозяйским взглядом проверяя все ли в порядке. Отключает электричество и идет прочь, больше не оборачиваясь.

— У тебя есть какие-то вещи?

— Нет, — равнодушно пожал плечами, — у меня ничего нет.

Все, что она ему покупала, пусть остается здесь. Ему ничего не надо.

Все, хватит с него благотворительности.

— Поехали отсюда. Я хочу домой.