Глава 23

Прижавшись лбом к холодному стеклу, наблюдала за тем, как стремительно приближается Актея, превращаясь из яркого пятна на черном небосводе в красивую планету.

Вот видны очертания континентов, а вот можно увидеть горный хребет узкой змеей извивающийся по бежевому плато и теряющийся где-то за полярным кругом. Красиво.

Спустя десять минут корабль уже кружит над столицей, над главным космопортом.

Смотрю, прильнув к иллюминатору, наблюдаю за другими кораблями, шныряющими вокруг, за миллионом разноцветных огней.

Равнодушным взглядом веду из стороны в сторону, отрешенно думая о том, что мне всегда нравилось возвращаться домой, нравилась эта суета.

А сейчас плевать. Настолько, что если бы все это нескончаемое мельтешение не гипнотизировало, притягивая взгляд, то уснула бы. Просто закрыла бы глаза и отключилась.

В голове пусто, в груди пусто. Ощущение, будто выпотрошили, оставив лишь оболочку. Так и есть. Выпотрошили жестокими словами, обманом, цинизмом, сквозь который не пробиться.

Глаза сухие. В них ни слез, ни даже намека на них. Тоже пусто.

Слезы остались там, на Ви Эйре. На планете, которую ненавижу больше, чем когда-либо. Там для меня не могло быть ничего хорошего, и глупо было думать иначе.

После того, как сбежала из собственного дома, оставив его в полном распоряжении Тимура, сняла номер в первой попавшейся занюханной гостинице. Не до уюта было, хотелось просто найти укромную нору и залечь там, жалобно воя и зализывая раны.

Первый день — да, был ужасным. Ревела в голос, навзрыд, сидя на полу, привалившись спиной к шершавой, кем-то изрисованной стене, вцепившись руками в волосы.

Жить не хотелось, дышать не хотелось. Все думала, как же он мог? Как я могла пойти у него на поводу, и позволить зайти этому фарсу настолько далеко? Ведь он с самого начала пытался манипулировать, вынуждать действовать так, как ему надо.

Винила себя, его, звезды. Все, что угодно. Умирала бесконечно долго, отрывая от себя по кусочкам все, что с нами было, всю нашу фальшивую сказку.

На второй день я уже злилась. На него. Ненавидела так, как никого до этого.

А на третий день напала полнейшая апатия, которая и длилась до сих пор.

Едва выйдя на крыльцо дома, я уже знала, что больше туда не вернусь, что не заставлю себя подойти к нему. Ни за что. Там обитал демон, который играючи, с легкостью сломал все, что было для меня важно.

Десятого сентября, с трудом проснувшись, посмотрела на свой браслет — серый безжизненный кусок металла, напичканный погасшей электроникой.

Дезактивация прошла. Тимур свободен. Сюрприз. Праздник.

Мне от этого ни горячо, ни холодно. Мне теперь все равно.

Просто стащила с руки бесполезный хлам и лежала, безучастным взглядом упершись в потолок, слушая секунды, отмеряемые часами на стене.

Тимур свободен. И я свободна. Вот и все, могу возвращаться домой. Его дальнейшая судьба меня больше не касается.

Как робот поднялась с кровати, собралась и отправилась в центральный офис по контролю над соблюдением рабовладельческого законодательства.

Забрала документы — темную папочку с несколькими листами, на которых написано, что Барсадов свободен и стояла голографическая печать, которую я долго, как зачарованная, рассматривала, то так, то эдак подставляя под солнечные лучи.

Мне эти документы не нужны. Совсем, готова их выбросить в первую попавшуюся урну, отвернуться и уйти. Но не могу — они нужны другому человеку, за которым я поехала в космопорт.

Ждать пришлось недолго. Барсадов-старший прибыл на планету на частном борту. Пунктуально, минута в минуту. Вышел на улицу. Не из центрального входа, как простые смертные, а через VIP-терминал.

Меня заметил сразу, словно сканером зацепил, выловив мою синюю ласточку из толпы припаркованных машин. Равнодушно наблюдала за его приближением, как-то отстраненно подмечая сходство с сыном.

Я к нему всегда испытывала глубокое уважение с примесью осторожности и элементами опасения. Все-таки грозный мужик, жесткий, непростой. И вдруг стало все равно. Будто лампочка внутри перегорела.

Ну, мужик. Ну, грозный. И что? Он мне никто. Я вернула ему Тимура, он помог с работой. Все, квиты. Радоваться, скакать вокруг него, накручивая хвостиком, и преданно заглядывать в глаза не буду. Не хочу.

Ничего не хочу.

Когда сел ко мне в машину, у меня опять ничего не дрогнуло.

Просто поздоровалась с ним спокойно, без улыбок, суеты и прочего. Игорь Дмитриевич прошелся по мне пытливым взглядом, наверняка заметив мое странное состояние, но смолчал. Он вообще не особо болтливый, больше слушает, наблюдает, пробираясь взглядом под кожу, действует. У таких людей нет времени на пустую болтовню.

Когда я отвезла его вместо дома в небольшую кафешку, он был удивлен, но опять смолчал, лишь недовольно повел темной бровью.

А мне хотелось кофе. Просто черного крепкого до отвращения кофе, чтобы хоть немного прийти в себя и поговорить с ним, потому что сидеть и молчать — глупо.

Но и вести светские беседы не было никакого желания, поэтому едва мы сели за столик, я приступила к делу.

Выложила перед ним папку, полученную утром. Все рассказала, по полочкам разложила. Он слушал, изредка кивая. Потом извлекла из сумки свой, потерявший всякую важность, браслет, при виде которого Барсадов нахмурился. Взял его в руки, задумчиво покрутил, рассматривая со всех сторон, и отложил в сторону, на папку.

А потом… Потом положила на стол ключи от моей машины, ключи от моего дома и электронную карту, на которой отметила дорогу до конечного пункт.

— Это что? — прохладно поинтересовался он, поглядывая на трофеи, которые я перед ним разложила.

— Карта, ключи, — пожав плечами, взяла кружку с коричневым, невыразительно пахнущим напитком и сделала глоток. Горячо. Горько. Неприятно. Еще глоток.

— Зачем они мне? — смотрит в упор.

Эх, и тяжелый у него взгляд, давит, прижимает к земле. Я бы, наверное, сломалась, прогнулась под него, если бы мне не было настолько все равно.

— Я хочу вас попросить, закрыть дом, когда уедете. Ключи оставить в тайном месте. Тимур знает, где это. Потом приедет Таисия и заберет.

— Почему бы тебе самой все не закрыть? — ответил вопросом на мою просьбу, слегка прищурив глаза.

Улыбнулась, отстраненно, только уголками губ, на большее не хватило сил:

— Я улетаю. Мой рейс через час.

Игорь Дмитриевич нахмурился. Ему явно не нравилось то, что он видел перед собой. Но мне, опять-таки, все равно.

— Разругались? — скорее утверждал, чем спрашивал.

Хотелось гордо вздернуть нос, фыркнуть, дескать, я о всякой фигне говорить не желаю. Но вместо этого лишь пожала плечами.

— Понятно, — на выдохе, недовольно покачав головой, подвел неутешительный итог, — со мной просить ехать бесполезно?

Просто кивнула, снова отпивая кофе.

Он все правильно понял, просканировал, реально оценивая положение вещей. Не поеду с ним никуда, ни за что. И его сына, надеюсь, больше никогда не увижу. Хватит с меня этих игр. Надоело. Мне домой пора возвращаться, и так в этом аду слишком задержалась.

Мы еще немного посидели, ведя строгий деловой разговор, а потом покинули кафе. На выходе скупо попрощались, я попросила кое-что передать Тиму, снова получив недовольный взгляд, и затем каждый направился в свою сторону. Барсадов — за Тимуром, а я пошла прочь, в сторону космопорта, не оглядываясь, не думая ни о чем, и даже, наверное, уже ни о чем не жалея.

А чего жалеть? Все. Конец истории.

Полет не помню совершенно — у меня был билет в зону сна. Не хотелось несколько дней сидеть в замкнутом пространстве и думать, терзая себя воспоминаниями, поэтому, не мешкая ни минуты, как только на табло загорелся зеленый индикатор, нажала кнопку погружения. Все, спать. Глубоко. Без сновидений. То, что надо.

И вот Актея. Родная, до боли знакомая. Я так хотела сюда вернуться, но не могу даже порадоваться нормально. Проклятая пустота в груди сжигает все эмоции.

Покинув космопорт, иду на станцию ниробасов. Сажусь на тот, который идет до моего города и снова зависаю, глядя в окно на пролетающие мимо пейзажи.

Пара часов в пути, стремительно скользя над идеально гладкой дорогой, и я оказываюсь дома.

Распахнув дверь, в нерешительности замираю на пороге.

Давно я здесь не была. Полгода прошло с того злосчастного дня, как ушла на работу, чтобы открыть серую папочку. И вот вернулась. В физическом плане здоровая, здоровее не придумаешь, а вот в эмоциональном — полный провал.

Прошлась по комнатам, вспоминая, где у меня что.

В спальне форменный беспорядок — дверцы шкафа распахнуты, что-то валяется на полу, что-то на кровати. Ящик, в котором всегда хранила документы — выдвинут полностью, даже повис в пазах, опасно накреняясь к полу.

Чуть улыбнулась. Это Никита хозяйничал, торопливо собирая мои вещи перед отправкой в центр Августовского. Прошелся как ураган, разворотив все кругом, не думая о том, что потом придется убирать.

Аппетита не было, поэтому просто начала убираться: складывать вещи, наводить порядок, потом запустила робота-уборщика.

За полгода дом опустел, выстыл, одичал, и теперь надо было его реабилитировать. Оживлять. Чем я и занималась весь день, прерываясь только на то, чтобы перекусить. Продуктов у меня пока не было, поэтому довольствовалась сухим пайком, прихваченным с корабля. Ни вкуса, ни запаха, ни удовольствия. Идеальный продукт в моем нынешнем состоянии.

Закончила с делами уже поздно вечером, повалялась в ванне, а потом устроилась на балконе с бокалом холодного вина, обнаруженного в дальнем ящике. Возвращение праздновала. Кутила.

Здесь, в отличие от Ви Эйры, стояла поздняя весна. Распускались вечерние цветы, заполняя все вокруг нежным ароматом, приятно шелестела листва на ветру. Странное ощущение. Будто кто-то отмотал пленку назад, закинув в прошлое. Вроде только что прожила лето на Ви Эйре, а теперь начинаю все заново.

Новый шанс на новую жизнь. Главное не упустить его.

Утром вскочила ни свет, ни заря. Непривычно для той разнеженной Василисы, что жила на Ви Эйре, но совершенно типично для гражданки Чураковой — сотрудницы Управления.

Запаковавшись в форму, долго стояла у зеркала, рассматривая свое отражение. Непривычно. Строго: темно-синяя юбка, бежевая блузка, туфли на невысоком каблуке. Вся такая собранная, деловая, холодная.

К сожалению, это только каркас, внешний образ, а внутри по-прежнему пусто, глаза не горят, равнодушно взирая на отражение.

Поморщившись, отвернулась от зеркала, подхватила сумочку и вышла из дома.

Центральный офис Управления встретил привычной суматохой. Кто-то куда-то бежал, кто-то тащил ворох бумаг. Все при деле. Одна я иду налегке, глядя по сторонам, кивая то одному, то другому знакомому.

Сначала направляюсь к руководству, мне надо сдать документы по лечению, восстановить пропуск и выполнить еще три миллиона формальностей.

Это занимает больше часа. С того момента, как переступила порог кабинета, сдаваясь в руки дотошного специалиста по кадрам, и до того светлого мига, как, облегченно выдохнув, вышла в коридор.

Что ж, с бумажной волокитой покончено, теперь можно по-настоящему идти на работу.

Нажав кнопку, терпеливо ждала прибытия лифта, задумчиво глядя в одну точку. В голове опять пусто. Эта пустота давит, распирает, занимая все больше места. Мне надо срочно от нее избавиться, заполнить чем-нибудь, пока не проела в груди сквозную дыру. Чем угодно. Лишь бы не думать. Не чувствовать. Не вспоминать.

А он, наверное, уже вернулся домой, начал новую жизнь, с насмешкой вспоминая блаженную удобную идиотку, скрасившую последние месяцы пребывания на проклятой Ви Эйре.

Зажмурилась крепко-крепко, с трудом отвлекаясь от мыслей о Тимуре. Не надо. Нет смысла. Проиграла по всем позициям.

Чуть тряхнув головой, отгоняю наваждение и захожу в лифт, нажимая кнопку нужного этажа.

Створки медленно закрываются, но в последний момент в прихлоп просовывается чья-то рука, препятствуя их полному сближению.

Чуть склонив голову набок, наблюдаю за тем, как они нехотя останавливаются, а потом начинают обратное движение — открываются.

Не могу сдержать раздраженного вздоха. Ну, и кто там такой нетерпеливый, что не мог дождаться следующего?

Моему взгляду предстал молодой мужчина, наверное, моего возраста, может чуть старше. Блондин, такого же роста, как я на высоких каблуках. С ясными серыми глазами.

— Извиняюсь за задержку, — бодро произнес он, правильно истолковав мое недовольное выражение лица, — очень не хотелось ждать.

— Понимаю, — киваю, отступая на шаг в сторону и пропуская его в кабину.

Двери наконец закрываются и мы начинаем подъем. С десяток этажей проходит в полнейшей тишине, а потом он внезапно произносит:

— Слава.

— Чему? — удивленно смотрю на него. Мне достался в попутчики фанатик???

— Меня зовут Вячеслав, для друзей Слава, — с улыбкой поясняет он, заметив мое искреннее недоумение.

— А-а-а, — тяну, облегченно выдохнув, — это хорошо, а то я уж подумала…

— Что? — в глазах хитрые огни пляшут.

— Что маньяка повстречала, — честно признаюсь без тени улыбки. У меня вообще с улыбками плохо, кончились, все растрачены впустую.

— Я похож на маньяка? — со смехом интересуется он, а я рассматриваю его. Ищу "похожести". Не знаю зачем. Наверное, после истории с Тимуром, это превратилось в навязчивую мысль. Всматриваюсь в его физиономию, против воли ища сходство хоть с кем-нибудь. Пусто. Ни единого намека. Про этого человека я могу сказать совершенно точно — он даже отдаленно никого мне не напоминает.

— Нет, — наконец отвечаю на его вопрос, — не похож ни капли.

— И на том спасибо, — усмехается он.

Лифт тем временем останавливается на нужном этаже, и я, если честно, облегченно выдыхаю. С коммуникабельностью у меня в последнее время проблемы. Покоя хочу.

— Прекрасная задумчивая леди скажет, как ее зовут? — снова подает голос мой случайный спутник.

— Василиса, — очередной сдержанный ответ, глядя себе под ноги, на блестящие носы туфель.

— Прекрасная или Премудрая?

— Когда как, под настроение, — скованно улыбнувшись, вышла из лифта, удостоив его простым кивком.

Неудачный ты момент выбрал для знакомства, Слава. Очень неудачный. Я сейчас закрыта на все замки, и мне ничего не хочется.

Перед кабинетом робко остановилась, чувствуя биение сердца где-то в голове, с нарастающим шумом в висках. Последний раз, когда я тут была, меня выносили на носилках, еще бы немного и ногами вперед.

Переборов неприятные воспоминания, легонько толкнула дверь и зашла в просторное помещение.

К моей скромной радости здесь никого не было, кроме Лазарева. Сидел вполоборота ко мне, сосредоточенно уставившись в экран, не обратив никакого внимания на мое появление, поглощенный изучением какого-то технического текста.

Он, кстати, не в курсе, что я вернулась. Я ему не писала, не звонила, вообще никак не сообщала о своем внезапном возвращении в строй.

Шла к нему, четко отбивая ритм каблучками по гладкому полу. Сначала он никак не реагировал, но чем ближе к нему подходила, тем больше хмурился.

Потом медленно повернулся в мою сторону и я увидела, как вытягивается его физиономия. Тряхнув головой, зажмурился и снова посмотрел на меня.

— Чу?

— Привет, Никит, — подойдя ближе, протянула ему руку. Наше стандартное приветствие на работе, никаких неформальных прикосновений, объятий и прочего. На работе мы коллеги, а наша с ним дружба и прошлые отношения остаются за ширмой.

— Что ты тут делаешь? — растерянно касается моей руки.

— Я тут работаю, — сажусь на свое место напротив него. Стол в стол, глаза в глаза. Вокруг все чисто, аккуратно, не осталось и намека на то, что тогда случилось, на чудовищный взрыв, благодаря которому оказалась в корсете.

— Почему ты здесь? Почему не на Ви Эйре? — подозрительно хмурится.

И я хмурюсь, потому что по выражению глаз понимаю — сейчас вцепится акулой, пытаясь добраться до истины. Только вот я не хочу говорить на эту тему и не буду. Все, что там произошло, пусть там и останется. За закрытыми дверями. Переживать весь этот ужас еще раз, рассказывая обо все Нику, я не стану. У меня есть цель — новая жизнь, и в ней нет места этим воспоминаниям. Я их из себя изживу, чего бы мне это не стоило.

— Ты не рад меня видеть? — с усмешкой гляжу на него.

— Рад, — кивает, чуть смутившись, — ты прекрасно знаешь.

— Что-то не заметно. Мог бы хоть как-то это показать. Попрыгать от радости, что напарник вернулся после долго отсутствия.

Только так просто Лазарева с пути не собьешь:

— Что случилось?

— Дай подумать, — поднимаю к потолку наигранно задумчивый взгляд и начинаю по одному отгибать пальцы, — я прилетела. Это раз. Я прошла все формальности и восстановилась. Это два. Я сижу тут и терплю твою кислую физиономию. Это три.

Лазарев смотрит на меня, уперевшись локтями на стол, чуть склонившись в мою сторону, недовольно поджав губы и прожигая въедливым взглядом.

— Что он сделал? — мрачно задает вопрос, от которого волосы дыбом на загривке встает, и мое спокойствие дает трещину.

Убил он меня, Никита. Разорвал и выбросил.

Внезапно хочется забраться к другу на колени, чтобы пожалел, как маленькую. Жестко отгоняю этот малодушный порыв.

— Ты о ком? — равнодушно интересуюсь, хотя чувствую, как во рту горечь собирается.

— Вась, прекрати дуру из себя строить! О Тимуре твоем ненаглядном, конечно!

— Ах, о нем, — тяну, задумчиво выводя пальцем замысловатую линию на поверхности стола, — наверное, вернулся домой. Я как-то не интересовалась, что он там делает.

Ник хмурится еще больше и уже открывает рот, чтобы выдать едкую реплику, но в этот момент дверь распахивается и в помещение входят сотрудники нашего отдела, вернувшиеся с перерыва.

Дружной толпой, что-то увлеченно обсуждая. На автомате отмечаю про себя, что Лазарев был не с ними. И это само по себе странно. Он заводила, а здесь сидит один, мрачный, хмурый. Похоже, не только у меня проблемы.

Новые персонажи сначала меня не замечают, ведь сижу тихо, в уголке, не привлекая к себе внимания, а потом взгляд одного из них натыкается на мою скромную персону. Юрка Кривцов. Останавливается, как молнией пораженный, с нелепо открытым ртом, и ногой застывшей в воздухе.

— Василис, ты что ли???

— Вроде как да, — развожу руками.

Тут уж меня замечают остальные коллеги, и начинается форменный бедлам. Они все на меня налетают, что-то говорят, что-то спрашивают, поздравляют, тискают. Я даже не успеваю заметить, как оказываюсь в центре огромного кабинета, а не за своим столом. Будь я в другом состоянии, радовалась бы, конечно, такому теплому приему, но у меня внутри все так же пусто, поэтому ничего, кроме сдавленных улыбок и скованного "да, ладно вам", не могу из себя выдавить. Этого никто не замечает, кроме Лазарева.

Сталкиваюсь с ним взглядом. Он сидит, привалившись к спинке стула, сложив руки на груди, и только качает головой.

В отличие от остальных он все видит и все понимает правильно. Его мои убогие улыбки не обманули.

— Никита, ё-мое! Ты уже со своими подготовками совсем на все болт положил. Не мог сказать, что она сегодня вернется? — взревел Юрка, — мы ж хотели…

Он осекся, так и не договорив, что именно они хотели. Наверное, сюрприз какой-нибудь сделать в честь моего триумфального возвращения. А я им все карты спутала, негодница… Неудобная. Опять больно кольнуло под ребрами.

Лазарев пропустил мимо ушей наезд, лишь раздраженно дернув плечом.

От меня тоже не укроется ничего, дорогой мой друг! Я тоже тебя знаю как облупленного и могу читать между строк! У тебя явные проблемы, и жесткие складки возле губ не просто так, и взгляд сумрачный, усталый.

Мысли о том, что происходит у него в жизни, отвлекли от собственных проблем. Я за него переживала. Больше, чем за себя.

— Впрочем, неважно! — Юрка долго горевать не умел, поэтому тут же просветлел, — не получилось встретить подобающим образом, так давайте вечером соберемся, все вместе? Отметим возвращение бойца в строй? Ребят, что думаете?

Нестройный хор голосов: " Да. Конечно. Отличная идея".

— Вась? — выжидающе посмотрел в мою сторону, ожидая моего решения.

— Я только за, вы же меня знаете, — снова улыбнулась, старательно пряча раздражение. Мне хотелось просто побыть одной, в тишине, наедине со своими мыслями. Но обижать ребят своим отказом не могла, они же искренне обрадовались, увидев меня.

Значит, пусть будет вечер в веселой компании!

— Ты представляешь, — пьяно возмущался Юрка в тот же вечер, — этот предатель мало того, что нас кидает, так еще и молчал как партизан! Случайно у шефа узнал! А теперь целыми днями то пропадает, то ковыряется в чем-то непонятном. Специалист широкого профиля, твою ж мать!

Негодующе махнул в сторону Лазарева. Тот лишь снисходительно отсалютовал стопкой.

Все страннее и страннее. Я сначала подумала, что у Ника конфликт с коллегами из-за перевода. Сейчас вижу, что нет, просто дружеские подколы. Что тогда?

Проблемы с самим переводом? Или открывающиеся перспективы не так радужны, как казалось изначально? Хотелось знать до дрожи в руках, но я прекрасно понимала одну вещь. Если бы хотел рассказать, поделиться со мной, то уже давно бы сделал это. Но он молчит, отмахивается, делает вид, что не о чем говорить.

Скрывает. И прекрасно знает, что я это понимаю. И все равно ничего не собирается говорить. Господи, только бы не влез ни в какие проблемы, пожалуйста!

Весь вечер мы просидели в небольшом баре. Здесь полумрак, уютно. Кроме нашей шумной компании почти никого не было. Я сидела во главе стола, вокруг меня раскинулся самый настоящий ботанический сад из всевозможных букетов, которыми меня просто завалили. Как я это все домой утащу? Где мне столько ваз найти?

Было весело… Всем, кроме меня. И Лазарева. Но мы так хорошо играли свои роли, что никто ничего не заметил.

По мере того, как вечер шел и все расслаблялись, я, наоборот, все больше напрягалась. Меня тяготил этот фарс, эта синтетическая улыбка, насильно приклеенная к губам. У меня в груди еле билось кровоточащее изодранное сердце, а приходилось делать вид, что все хорошо. От этого еще больнее было. Даже слезы на глаза наворачивались, и я была благодарна полумраку, царившему в заведении, не дающему остальным реально оценить мое состояние.

— Я курить, — произнес Никита, подойдя сзади и склонившись надо мной, — компанию составишь?

— С удовольствием, — вцепилась в эту возможность вырваться из удушающей атмосферы всеобщего веселья, тут же торопливо вскакивая из-за стола.

Мы с ним вышли на крыльцо. Лазарев тут же закурил, предаваясь любимой дурной привычке, а я стояла рядом, облокотившись на перила и рассеянно глядя себе под ноги.

Прошло минуты три, и только после этого он нарушил напряженное молчание:

— Что у тебя произошло с Тимуром?

— Что у тебя происходит на работе? — выдаю встречный вопрос.

Никита щурится, зажав сигарету губами, смотрит на меня поверх сигаретного дыма. Он тоже меня знает, докопаюсь так, что мало не покажется.

— Не расскажешь?

— А ты?

— Вась, прекрати отвечать вопросом на вопрос! Я, между прочим, не просто так интересуюсь! За тебя переживаю!

— Я тоже переживаю, — говорю совершенно искренне, — у тебя ведь проблемы с переводом, да?

Он раздраженно махнул рукой, опять выпуская струйку табачного дыма.

— Там все сложно.

— Вот и у меня все сложно. Не спрашивай. Я все равно ничего не расскажу. Это закрытая тема. Со мной все хорошо… будет хорошо, со временем. Обещаю.

— Я могу чем-то помочь…

— Нет. Разве что больше никогда, ни при каких условиях не вспоминать про Тимура. Имени его вслух не произносить, и ни о чем не спрашивать. Его больше нет. Не существует. Договорились?

Он смотрит на меня долго, мрачно, потом нехотя кивает:

— Мне не нравится твой настрой.

— Не переживай. Все в норме. Я не буду киснуть, барахтаться в депрессии и грустить. У меня много дел, много планов, и я не собираюсь тратить время на сожаления, ненужные мысли и страдания. Веришь мне?

— Главное, чтобы ты сама в это верила.

Невесело усмехнулась. Я-то верю, только толку в этом никакого нет. Все равно плохо, больно, все внутри будто перемешалось, и каждый шаг доставляет дискомфорт. И когда вдыхаешь, грудину сводит.

Плохо. Мне просто очень плохо.

Никита это понимает. Он меня знает, как облупленную, знает, что означает лихорадочно блестящий взгляд. Поэтому просто притягивает к себе.

Я и не сопротивляюсь. Прикрыв глаза, утыкаюсь ему в грудь, чувствуя себя разобранной, поломанной куклой.

Ничего. Все пройдет. Денек позволю себе побыть слабой, а потом окончательно переверну эту невеселую страницу своей жизни. Один денек, последний. А потом снова научусь жить, не оглядываясь назад, улыбаться, наслаждаясь каждым днем. Я справлюсь, Потому что, как бы больно не было, хочу все забыть, и сделаю для этого все возможное. Потому что с меня хватит. И молчания, и понимания, и бесконечной тревоги о том, кому это оказалось и не надо. С меня просто хватит.