Глава 25 · Truly, madly, deeply bitten[8]

Остаток утра я провожу, лежа в кровати и ожидая сообщения от Джексона. Это в корне противоречит принципам феминизма, но, когда речь идет об этом парне, я не в силах контролировать мой мозг. К тому же больше мне нечего делать. Я прочла все, что было на моем «Киндле», и в отсутствие Мэйси больше не могу смотреть новые серии «Наследия». А если прибавить к этому мою больную лодыжку, из-за которой я никуда не могу пойти, то остается…

Джексон: Какой у тебя любимый фильм?

Я: На данный конкретный момент? «Всем парням, которых я любила».

Я: А вообще «Чудеса своего рода».

Я: А у тебя?

Джексон: «Крепкий орешек».

Я: В самом деле?

Джексон: А что не так с «Крепким орешком»?

Я: Ничего.

Джексон: Шутка. На самом деле это «Изгой-один».

Я: Фильм из «Звездных войн», в котором все погибают????

Джексон: Фильм из «Звездных войн», в котором герои жертвуют собой, чтобы спасти свою галактику.

Джексон: Это не самая худшая смерть.

Это не тот ответ, которого я ожидала, но теперь я вижу, что именно такой фильм может прийтись по душе парню, который готов был разбиться в лепешку, спасая меня опять и опять. В этом плане понятно и упоминание «Крепкого орешка» – ведь там главный герой тоже готов умереть, чтобы сохранить жизнь другим.

Да, Джексон – это не только тот парень, с которым я встретилась в вестибюле, когда приехала в Кэтмир. Он, конечно, не перестал быть тем придурком, который тогда сказал, чтобы я уезжала из школы, – этого мне не забыть никогда. Но он также тот парень, который спас меня от Марка и Куинна. И тот, который вчера вечером нес меня всю дорогу до моей комнаты. Это ведь кое-что значит, не так ли?

Кроме того, когда рядом никого нет, он становится другим, настолько другим, что в это трудно поверить. Когда нас только двое, мы переписываемся по телефону, и он не пытается убедить меня, что не желает иметь со мной никаких дел… и что мне не следует хотеть иметь дел с ним.

Жаль, что я не могу спросить его, какой же Джексон Вега настоящий, но надеюсь, что это тот парень, который последние два часа переписывается со мной по телефону. А если нет… то я пока не хочу этого знать.

Я: А какой у тебя любимый сорт мороженого?

Джексон: У меня его нет.

Я: Потому что тебе нравятся они все?

Я: Кстати, если любимого сорта у тебя нет, это единственный сносный ответ.

Джексон: Думаю, мы оба знаем миллион причин, по которым меня можно назвать несносным, но отсутствие у меня любимого сорта мороженого тут ни при чем.

По идее, я не должна бы млеть от его последних слов, тем более что они явно представляют собой предостережение. Но как не млеть, если их написал тот самый парень, который заявил, что его любимый фильм – «Изгой-один»?

Вполне очевидно, что Джексон отвел себе роль злодея в своем собственном романе, вот только знать бы почему.

Джексон: Любимая песня?

Я: О господи, я не в силах выбрать.

Джексон: А что, если я скажу, что у тебя нет выбора?

Я: Не могу. Их слишком уж много.

Я: А у тебя?

Джексон: Я спросил первым.

Я: Фу. Ты просто поганец.

Джексон: И еще какой.

Я: Ну, хорошо. На данный конкретный момент это «Put a Little Love on Me» Найла Хорана и все песни Мэгги Роджерс.

Я: А вообще «Take Me to Church» Хозиера и «Umbrella» Рианны.

Я: А у тебя?

Джексон: «Truly, Madly, Deeply» группы «Сэвидж гарден». А также все песни Чайлдиша Гамбино и все произведения Бетховена. Но в последнее время мне больше всего нравится «Brown-Eyed Girl»[9] Ван Моррисона.

Я роняю телефон, потому что… Что я могу на это сказать? Как мне не млеть от этого парня? Это невозможно.

Когда я беру телефон опять, у меня дрожат руки. Он больше ничего не написал, но сейчас я этого и не жду. Он и так написал… более чем достаточно.

Вместо этого я открываю приложение Spotify и ставлю «Brown-Eyed Girl»… на повтор.

Я все еще слушаю эту песню, когда в полдень в комнату заходит Мэйси, чтобы проведать меня.

– Что это ты слушаешь? – спрашивает она, морща нос.

– Это долгая история.

Она испытующе смотрит на меня:

– Не сомневаюсь. Ты должна рассказать мне все… – Она осекается, увидев остатки моего сытного завтрака. – Откуда у тебя эти вафли? – спрашивает она, подойдя к моей кровати, и, подцепив пальцем оставшиеся в миске взбитые сливки, слизывает их. – Сегодня же не четверг.

Я недоуменно воззряюсь на нее:

– Что-то я не пойму.

– Вафли в кафетерии готовят только по четвергам. А взбитые сливки – вообще по особым поводам. – Она опять подцепляет пальцем взбитые сливки. – А сегодня не особый повод.

– А вот и особый, – отвечаю я, и от ее слов меня бросает в жар. – Во всяком случае, для меня.

Чтобы не соврать, для меня это точно особый повод. Ведь на моем телефоне есть сообщение от Джексона, в котором он пишет, что это его любимая песня.

– Поверить не могу, что мой отец смог уговорить их приготовить тебе… – Должно быть, у меня все написано на лице, поскольку Мэйси осекается на середине фразы. – Этот завтрак прислал не мой отец, да?

Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Ведь если я скажу, что о завтраке для меня позаботился дядя Финн, она просто спросит его и все равно узнает правду. Если же я скажу ей, что завтрак доставлен не от него, она захочет узнать, от кого, а я, кажется, не готова сообщать ей, что еду мне прислал Джексон. Мне хочется, чтобы этот Джексон – тот, который выдает мне шутки о вампирах и присылает вафли со свежевзбитыми сливками, – остался моим секретом. Хотя бы на некоторое время.

Но по лицу Мэйси видно, что она от меня не отстанет. Хотя я не ответила на ее вопрос, она и так уже смекнула, что к чему.

Так что выбора у меня нет – придется сказать ей пусть сглаженную, но все-таки правду.

– Это ничего не значит. У меня все еще болит лодыжка, вот он мне и помог.

– Кто, Флинт? – спрашивает она, округлив глаза. – Или Джексон?

– А не все ли равно? – ухожу от ответа я.

– О боже! Это был Джексон! Это он уговорил нашего шеф-повара приготовить тебе вафли. Я и не знала, что такое возможно: она крепкий орешек и ее трудно уболтать. Если кто и мог это сделать, то только Джексон. Он очень ловок и всегда получает то, чего хочет. – Мэйси ухмыляется: – А сейчас – я в этом уверена – он хочет тебя.

Раздается стук в дверь, и я чувствую неимоверное облегчение.

– Не могла бы ты открыть? Меня все еще беспокоит лодыжка.

– Само собой! Мне ужасно хочется расспросить Джексона.

– Это не Джексон, – говорю я ей, но при одной мысли, что это может быть он, у меня начинают потеть ладони. Я сажусь прямее и лихорадочно пытаюсь хотя бы немного поправить свои безнадежно разлохмаченные волосы.

Мэйси открывает дверь, и я вижу, что паниковала напрасно – это не Джексон, а женщина с большим желтым конвертом в руках.

Я говорю себе, что не разочарована, хотя чувствую, как охвативший меня приятный трепет проходит без следа. Но тут женщина, которую Мэйси называет Рони, отдает ей конверт.

– Я должна доставить это Грейс, – говорит она.

Взяв конверт, Мэйси поворачивается ко мне, сделав большие глаза, и я чувствую, что удивлена не меньше ее.

Не знаю, что еще Мэйси говорит Рони, чтобы выпроводить ее из комнаты, потому что все мое внимание приковано к конверту в руках. На нем тем же размашистым неразборчивым почерком, что и предыдущая записка, написано мое имя.

– Отдай! – прошу я, встав на ноги. Моя правая лодыжка все еще болит, но ради этого я готова страдать.

Однако Мэйси, подобно наседке, квохчет:

– Сейчас же сядь!

– Дай мне конверт! – Я тяну к нему руки.

– Я отдам его тебе, как только ты ляжешь на кровать и положишь ногу на подушку.

Она сердито смотрит на меня, стоя на таком расстоянии, чтобы я не могла до нее дотянуться, пока я не ложусь на кровать и не кладу ногу на подушку.

Когда я устраиваюсь, суровое выражение исчезает с ее лица, а в глазах снова появляется свет. Сунув мне в руки конверт, она почти кричит:

– Открой его, открой, открой!

– Это я и делаю! – говорю я ей и разрываю обертывающую конверт пузырчатую пленку.

И из конверта выпадает черная библиотечная книга.

– Что это? – Мэйси садится на кровать рядом со мной, чтобы рассмотреть книгу.

– Не знаю, – отвечаю я. Но затем переворачиваю том… Вот уж никак не ожидала, что он пришлет мне именно это произведение.

– «Сумерки»? Смотри, он прислал мне экземпляр «Сумерек». – Я в растерянности поворачиваюсь к Мэйси.

Мэйси глядит то на книгу, то на меня, ахает, затем разражается смехом. И смеется, смеется, смеется.

И наверное, это и впрямь смешно… то, что такой парень, как Джексон, присылает девушке роман о сверхъестественных явлениях и любви, но, по-моему, это все-таки не так забавно, как кажется Мэйси. К тому же мне всегда хотелось прочесть эту историю, чтобы понять, из-за чего во времена ее выхода в свет была такая шумиха.

– Мне это нравится, – с некоторым вызовом говорю я ей. Мне это в самом деле нравится – как и то, что Джексон потратил время на то, чтобы выбрать для меня именно эту книгу.

– Мне тоже. – Мэйси хихикает. – Честное слово. Это так… мило.

– Согласна. – Я открываю книгу и вижу приклеенную к ее форзацу записку-стикер. Неразборчивым почерком Джексона на нем выведена цитата из романа, который он мне прислал: «Я сказал, что нам лучше не становиться друзьями, но я не говорил, что я этого не хочу».

– О-о-о! – Мэйси прижимает руки к груди и делает вид, что млеет. – Если ты его в ближайшее время не поцелуешь, то ты мне больше не сестра. Или же его поцелую я сама.

– Уверена, что Кэм это бы оценил. – Я вожу пальцем по буквам его записки, витая в облаках.

– Вообще-то Кэм вечно толкует о том, чтобы действовать во имя всеобщего блага. Вот я претворю эти его слова в жизнь.

– Значит, ты собираешься поцеловать Джексона во имя всеобщего блага? – Я открываю первую страницу книги.

– Если я поцелую Джексона как твое доверенное лицо, это определенно будет ради всеобщего блага, поскольку избавит вас обоих от мучений. – Она хлопает ресницами. – Хотя с моей стороны это совершенно точно не будет жертвой.

– Может, заключим пакт? Ты не станешь целовать Джексона, а я – Кэма.

– Ух ты! – Мэйси выкрикивает это так громко, что я вздрагиваю. – Вчера я так и поняла, что он тебе нравится, когда ты начала бессвязно лепетать.

– Я не говорила, что он мне нравится. – Но после такого утра, как это, трудно хотя бы немного не запасть на него.

– Но ты также не говорила, что он тебе не нравится.

Я закатываю глаза:

– Разве тебе сейчас не надо идти на урок?

– Пытаешься отделаться от меня, да? – Но она все-таки встает с моей кровати и начинает поправлять волосы перед зеркалом, висящим над туалетным столиком.

– Да. – Я поднимаю книгу. – Я хочу читать.

– Не сомневаюсь. – Она складывает губы, как для поцелуя. – О, Эдвард, я так тебя люблю! То есть я хотела сказать – Джексон.

Я бросаю в нее подушку, но она просто смеется и берет свой рюкзак. И, махнув мне рукой, выходит за дверь.

Как только Мэйси исчезает за дверью, я откидываюсь на подушки и прижимаю «Сумерки» к груди. Джексон прислал мне историю любви. Да, я знаю, там говорится о вампире, но это все равно история любви. И эта цитата… Я не хотела показывать ее моей двоюродной сестре, но я в экстазе.

Я хватаю телефон и начинаю писать сообщение Джексону.

Я: (Смайлик, изображающий экстаз).

Джексон: Не витай в облаках.

Джексон: Это просто предостережение. (Подмигивающий смайлик с сердечком).

Я: И от чего же ты меня предостерегаешь?

Джексон: От зловещих ночных тварей.

Джексон: Береженого Бог бережет.

Я: Мне нравятся страшные истории.

Джексон: А чудовища из них?

Я: Думаю, чудовище чудовищу рознь.

Джексон: Ну, тогда посмотрим.

Я: Не понимаю, о чем ты.

Я продолжаю писать – сейчас его настроение поменялось, и мне хочется понять почему, – но вдруг раздается новый стук в дверь.

Я: Ты что, прислал мне еще что-то???????

Джексон: Может, откроешь дверь и посмотришь?

Я: Кажется, это значит «да».

Я: Но знаешь, тебе вовсе не обязательно это делать.

Я: Я в том смысле, что я очень тебе благодарна, но необходимости в этом нет.

Джексон: Грейс, открой дверь.

Я иду к двери, радуясь тому, что эдвил подействовал и моя лодыжка болит меньше, а хромота стала намного менее заметной. Затем, прежде чем открыть дверь, я пишу: «Откуда тебе известно, что я еще не открыла дверь?»

– Думаю я бы это заметил, – отвечает он, стоя по другую сторону занавеса из ниток бус.

– Джексон! – взвизгиваю я, тут же машинально подняв руку, чтобы поправить волосы. – Значит, ты здесь.

Он поднимает бровь:

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, конечно, нет. Входи. – Я держу дверь и делаю шаг назад.

– Спасибо. – Он слегка дергается, когда переступает через порог и нити бус Мэйси задевают его.

– Не понимаю, почему Мэйси так держится за эти нити – ведь они то и дело бьют людей током, – говорю я, отводя несносные бусы в стороны и закрывая дверь. – Ты в порядке?

– Понятия не имею. – Его глаза встречаются с моими, и моя радость гаснет, когда я снова вижу в них бесстрастие и пустоту.

– А, ну хорошо. – Я опускаю голову, чувствуя себя неловко рядом с этим парнем, с которым без проблем переписывалась по телефону весь сегодняшний день. – Спасибо за книгу.

Он качает головой, но теперь хотя бы смотрит на меня с улыбкой.

– Я подумал, что это поможет тебе занять себя, пока ты будешь давать отдых своей лодыжке. – Он устремляет на меня многозначительный взгляд.

– Послушай, я же была в кровати. Это ты постучал в мою дверь.

Его глаза немного округляются, когда я говорю, что была в кровати, а затем мы оба делаем то единственное, что можем сделать в этой ситуации, – смущенно уставиться на мою ярко-розовую постель.

– Ты хочешь… э-э… – Я прочищаю внезапно сжавшееся горло. – Ты хочешь сесть?

Он состраивает гримасу, качает головой, но через несколько секунд все-таки плюхается на край моей кровати. В самом ее конце, как будто боится, что я его укушу или наброшусь на него.

Это настолько не похоже на Джексона, которого я знаю, что я изумленно воззряюсь на него. А затем говорю себе: к черту, не стану же я испытывать неловкость весь следующий час. Нет уж. И, плюхнувшись на кровать рядом с ним, спрашиваю:

– Что одна кость сказала другой?

Он настороженно смотрит на меня, но плечи его расслабляются.

– Пожалуй, я не хочу это знать.

Я не обращаю внимания на эти его слова.

– Нам надо перестать встречаться[10].

Он тяжело вздыхает:

– Это было…

– Потрясающе? – поддразниваю его я.

Он качает головой:

– Нет, ужасно. – Но он ухмыляется, и я что-то вижу в глубине его глаз – теперь в них больше нет этой жуткой пустоты.

Желая, чтобы так продолжалось и дальше, я говорю ему:

– Это мой конек.

– Что, плохие шутки?

– Ужасные шутки. Я унаследовала этот талант от моей матери.

Он поднимает бровь:

– Значит, ужасные шутки заложены в ДНК?

– Да, в одном из генов, – соглашаюсь я. – В том, который связан с генами, благодаря которым у меня кудрявые волосы и длинные ресницы. – Для наглядности я хлопаю ресницами, как это совсем недавно делала Мэйси.

– А ты уверена, что не получила этот дар от родителей? – с невинным видом спрашивает он.

Я смотрю на него, сощурив глаза:

– О чем ты?

– Ни о чем. – Он поднимает руки, делая вид, что сдается. – Могу сказать только одно: твои шутки просто ужасны.

– Ты же сам говорил, что тебе понравилась моя шутка про осьминога.

– Я просто не хотел задевать твои чувства. – Он берет мою правую ногу и кладет ее себе на колени. – Нельзя же было лягать тебя, когда ты была в беспомощном состоянии и вне игры.

– Может, я и вне игры, но назвать меня беспомощной нельзя. – Я пытаюсь вырвать ногу из его хватки, но Джексон не отпускает ее, его длинные, изящные пальцы находят на моей лодыжке самые болезненные точки и массируют их.

Я издаю тихий стон, потому что этот массаж доставляет мне истинное удовольствие. Как и ощущение его рук на моей ноге.

– Где ты научился так хорошо делать массаж? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами и чуть заметно ухмыляется:

– Возможно, я унаследовал этот дар.

Сейчас Джексон впервые заговорил о своей семье – если не считать того, что он вчера сказал о своем брате, и я сразу же ухватываюсь за его слова:

– В самом деле?

Он на секунду замирает – замирают его руки, его дыхание, вообще все – и просто смотрит на меня этими своими глазами, в которых я изо всех сил стараюсь найти отражение каких-то чувств. А затем он говорит:

– Нет.

Его пальцы снова начинают массировать мою лодыжку, как будто никогда и не останавливались.

Это раздражает, но я ничего не говорю, поскольку вполне можно было бы сказать, что на нем огромными черными буквами написано: «Вход воспрещен». Что говорит о нем куда больше, чем он вообще может себе представить.

Следующую пару минут мы проводим в молчании, и он продолжает массировать мою ногу, пока боль не уходит почти совсем. И только теперь, когда его пальцы останавливаются окончательно, он говорит:

– Мои глаза.

Я смотрю ему в глаза.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вот что я унаследовал от моей матери. Мои глаза.

– Ах вот оно что. – Я подаюсь вперед и снова вижу серебряные искорки в его темных радужках. – У тебя красивые глаза. – Особенно когда он смотрит на меня так, как сейчас – немного задумчиво, с интересом и изумленно. – А ты унаследовал от своей матери что-то еще? – тихо спрашиваю я.

– Надеюсь, что нет, – вырывается у него, и я понимаю, что сейчас он впервые говорит со мной так открыто.

Я пытаюсь подыскать такие слова, которые не нарушили бы этот его настрой, но как только до Джексона доходит, что он сейчас сказал, у него делается каменное лицо.

– Мне надо идти, – говорит он и, осторожно положив мою ногу на кровать, встает.

– Пожалуйста, не уходи. – Я произношу это шепотом, ибо мне очевидно, что сейчас я впервые вживую вижу перед собой настоящего Джексона, и мне не хочется это терять.

Он мешкает, и на мгновение мне кажется, что он может послушать меня. Но тут он сует руку в карман своего дизайнерского пиджака и достает оттуда листок бумаги, свернутый в трубочку и перевязанный черной атласной лентой. И протягивает его мне.

Я беру его, усилием воли заставив мою руку не дрожать.

– Это напомнило мне о тебе, – говорит он и снова, как в первую нашу встречу, осторожно берет в руку одну из моих кудряшек. Но на сей раз он не тянет ее на себя, чтобы она, спружинив, вернулась на место, а просто теребит.

Наши взгляды встречаются, и в комнате вдруг становится на несколько градусов жарче. У меня перехватывает дыхание, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы не сказать – и не сделать – что-нибудь такое, к чему я еще не готова.

Вот только у Джексона сейчас такой вид, словно сам он готов на все, – его взгляд прикован к моим губам, а тело слегка подается ко мне.

Затем он протягивает руку и прижимает большой палец к моей нижней губе. Поняв намек, я перестаю ее кусать.

– Джексон. – Я тянусь к нему, но он уже стоит у двери, положив ладонь на ее ручку.

– Дай отдых своей лодыжке, – говорит он мне и открывает дверь. – Если завтра тебе станет лучше, я отведу тебя в мое любимое место.

– А где оно находится?

Он вскидывает одну бровь, склоняет голову набок и, не говоря больше ни единого слова, закрывает за собой дверь.

Я смотрю ему вслед, по-прежнему держа в руке свернутый в трубочку листок. Как же не дать этому красивому надломленному парню окончательно разбить мое и без того уже исстрадавшееся сердце?