Глава 18. Вета

Глава 18. Вета

Я уехала из пентхауса в Москва-сити, не раздумывая. Понимала, что если останусь в его квартире хоть пару лишних минут, то просто не выдержу, схвачу висящий на стене кий и разгромлю всё к чертям. Теперь даже жалела, что оставила после себя идеальный порядок, то есть выгребла с полок все вещи, даже про бельевую корзину не забыла. С мыслью, чтобы больше никогда сюда не вернусь.

И вот на этом, когда я переступила порог, во мне что-то окончательно надломилось. Я двигалась вперед, нажимала кнопку лифта, вызывала такси, ехала, не пойми куда. Кажется, в тот хостел, с кроватями похожими на поездное купе, в котором жила до того момента, как моя мамаша решила, что мне нужно обязательно обратиться к Омельчину.

Обратилась!

И что теперь?

Я не плакала, не пролила ни единой слезинки. Пообещала себе, что не стану плакать из-за этого лживого козла! Просто лежала и смотрела в потолок. Потому что не могла понять, чем все это заслужила, что доверилась ему. И самое поганое, что во мне по-прежнему горело чувство, которое я теперь ненавидела и которое не позволяло вычеркнуть Ника из сердца и памяти.

На следующей день стало только хуже. Точнее, пока я работала с клиентками, все было нормально. Благодаря учебе в школе Розза, я начала снимать лучше, и у меня появилось гораздо больше заказов на съемки. Но стоило попрощаться с последней девушкой, как на меня снова накатила безысходность. Я не хотела возвращаться в хостел и давила в себе слезы, но даже не представляла, куда еще пойти. Друзей у меня как не было, так и нет. С Артом мы перестали общаться, а больше никому с курса я бы такое не доверила. И когда я совсем отчаялась, в кармане завибрировал телефон.

Это точно не мог быть Омельчин, его номер я добавила в черный список. Туда же поместила номера мамы и отчима. Я, конечно, сильно сомневалась, что Ник возьмет и все им расскажет, но решила не рисковать.

Оказалось, что это снова Катька.

За всей той фигней, что случилась со мной, я как-то даже позабыла о нашем разговоре, но сейчас вспоминаю. Поэтому несколько секунд сомневаюсь брать трубку или нет, но все-таки принимаю вызов.

— Помнишь, как мы в шестом классе поссорились из-за одинаковых футболок? — без приветствия спрашивает она.

— Когда ты отказалась снимать мою любимую футболку? — уточняю я. — Это было в седьмом.

Конечно же, я это помню. Чуть ли не единственный раз, когда мы очень серьезно поссорились с Емцевой за всю историю нашей дружбы. Мама купила мне футболку с Китнисс из «Голодных игр». Она была очень классной! Но Катька пришла в школу точно в такой же, и мы тогда чуть не подрались.

— Мы обе отказывались, — напоминает мне подруга, — и не разговаривали целых две недели. Пока Ромка Иванов не назвал нас близнецами.

— Сиамскими.

— Да, он был не в курсе, что это значит. — Катя усмехается. — Потом мы с тобой решили, что быть близнецами не так уж и плохо, и носили эти футболки до тех пор, пока ты не прислонилась к недавно покрашенным перилам.

Гадские перила!

— А ты свою порвала на следующий день.

— Нет, — признается Емцева. — С ней было все в порядке. Просто я подумала, что будет нечестно носить ее без тебя.

Я зависаю, потому что не знаю, что на это ответить. Во рту пересыхает от волнения. Снова обидно, потому что, кажется, окружающие считают, что это нормально — водить меня за нос, и в то же время…

— Почему ты рассказываешь мне об этом сейчас? Да, тогда ты подумала о моих чувствах, но потом мы выросли, и все изменилось. Парень — это не футболка.

— Мне нужно было вспомнить эту историю раньше, — говорит Катя, и я чувствую горечь в ее словах. — В тот день, когда ты приехала в Москву.

Мы молчим и как маньяки дышим в трубку.

— Вета, дай нашей дружбе еще один шанс. Пожалуйста!

На глаза наворачиваются слезы, которые я безуспешно пытаюсь сморгнуть. Представив, как буду в одиночестве реветь в подушку в хостеле, выдыхаю:

— Давай встретимся.

Несмотря на поздний вечер, Емцева сразу пригласила меня к себе. На этот раз без приколов. Я согласилась, и это стало лучшим моим решением за последнее время. Проплакали мы до самого утра, заодно успели рассказать друг другу свои истории.

Катя тоже влюбилась, как дура, в своего Толика, зациклилась на нем, не замечая того, что она для него средство забыть бывшую девушку.

— Он все время нас сравнивал. Не в открытую, конечно, но говорил, что я это делаю не так, и это не так, — призналась Емцева. — Меня это жутко бесило, но я списывала все на то, что мы притираемся, узнаем друг друга.

После одной сильной ссоры Толик собрал вещи и уехал домой. Катя его не удерживала, но сейчас жалела. Еще она здорово разозлилась, когда узнала мою историю с Омельчиным.

— Я бы прошлась кием по нему, а не по квартире! — процедила Катька.

— Становись в очередь, — мрачно ответила я.

Жалела ли я о том, что повелась на все его уловки? Нет. Я хотела дать ему по морде. Больно. Так, чтобы он наконец-то почувствовал, что такое больно!

— Ладно, — ответила она. — Значит, буду вторая.

Как ни странно, именно неудавшиеся отношения разрушили воздвигнутую между нами стену, и когда на следующий день Емцева предложила остаться у нее, я согласилась, но с условием, что сама буду платить за комнату.

Мы будто заново учились дружить, и как-то незаметно переступили нашу через ссору. По крайней мере, когда спустя несколько дней Катя снова попыталась завести тему о своей ошибке, я предложила:

— Замяли. Давай не будем о прошлом, просто договоримся, что теперь будем честными друг с другом. И когда у одной из нас появится новый парень, то она об этом скажет.

— Мне кажется, у меня больше никогда не будет отношений, — выплевывает Катька, а я ее обнимаю.

Я тоже не представляла кого-либо на месте Ника. В моем сердце будто образовалась огромная черная дыра, которая засасывала абсолютно все: и радость от съемок, учебных будней, даже встреча с Артом не заставила меня улыбаться.

Может все дело в камере? Она каждый день напоминала мне о Нике и не давала покоя. Всякий раз, когда я брала ее в руки, задавалась вопросом: зачем делать такой подарок девчонке, которую просто хочешь трахнуть? Которую уже и так трахнул? И сама на себя злилась. Еще не хватало искать оправдания для Омельчина!

После того случая с камерой, мои отношения с Джорджем и группой изменились. Я больше не заглядывала в рот модному фотографу, перестала смущаться и не мямлила. Сама не заметила, как стала одной из лучших студентов, и со мной начали общаться все. А вот Влад и Кристина остались за бортом, и больше ко мне не лезли. На них, к слову, мне было совершенно наплевать.

Проблема была в том, что мне сейчас было плевать абсолютно на все. Я будто окунулась в вакуум, в котором жила последние дни. И наверное, жила бы в нем и дальше, если бы однажды, выйдя после занятий из здания Школы, не наткнулась взглядом на Ника.

Я резко останавливаюсь, а он делает шаг вперед.

— Нам нужно поговорить.

Поговорить?! Меня с головы до пят окатывает злостью. Мгновенный эффект!

— Мне не о чем с тобой разговаривать, — отвечаю я, проходя мимо. Но следующие его слова заставляют меня споткнуться.

— О нас.

— Что?

Я ослышалась?

— Я пришел, чтобы поговорить о нас.

Лучше бы ослышалась! Потому что за эту фразу я готова стукнуть Ника по голове. И не только по ней! Это желание настолько сильное, что я сжимаю кулаки, а раздражение горчит на языке.

— Нет никаких «нас», Омельчин! — говорю и иду дальше.

Надежда на то, что Ник отстанет, развеивается в ту же минуту, когда он меня догоняет и подстраивается под мой шаг. Я стараюсь идти не слишком быстро, чтобы Омельчин не подумал, что я убегаю, но и не слишком медленно, чтобы он решил, будто я заинтересована в нашем разговоре. А я совсем не заинтересована!

— Хорошо. Если не хочешь говорить о нас, давай поговорим обо мне.

— Ты сейчас издеваешься?

— Нет. Я серьезен, Вета, и честен. Как никогда.

— Я не хочу говорить о тебе! — взрываюсь я, останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом. Правда для того, чтобы смотреть ему в глаза, приходится запрокинуть голову. — Я даже видеть тебя не хочу!

Омельчин так близко, что я улавливаю знакомый запах лосьона после бритья, и искушение дать ему по яйцам становится почти нестерпимым.

— Тогда тем более выслушай, — говорит он. — А потом, если захочешь, я уйду.

— Я уже хочу, чтобы ты ушел.

— Сначала выслушай.

Я складываю руки на груди и бросаю равнодушное:

— Ладно.

— Я мудак, каких мало.

— Согласна, — киваю. — Я бы сказала, что ты всех их переплюнул.

Омельчин прищуривается, но кивает тоже:

— Согласен. Тебе не холодно? Может, где-нибудь посидим?

На улице действительно прохладно и накрапывает дождик, октябрь все-таки. Но я не собираюсь тратить на Ника ни одной лишней минуты своего времени.

— Или говори прямо тут, или уходи, — отрезаю я.

Ник проводит рукой по лицу, будто пытается смахнуть с него усталость. Только сейчас замечаю, что вид у него действительно усталый.

— Несколько лет назад у меня была невеста.

— Я знаю. Ты привозил ее к отцу.

— Но ты не знаешь, что мы расстались не очень хорошо.

— Потому что ты человек на букву «м»? — не удерживаюсь от вопроса.

— Именно так, — ядовито подтверждает Омельчин. — Мы были совсем разными. Я тогда активно строил бизнес, уделял Илоне мало внимания, и мы постоянно ссорились. Когда мы все-таки расстались, я решил, что не создан для подобных отношений.

— Подобных?

— Серьезных. Долгих. Чтобы хотелось вместе засыпать и просыпаться. Чтобы все делать вместе. Радоваться успехам друг друга. Поддерживать, когда хреново.

Я тоже этого хотела, но не сложилось.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что рядом с тобой мне впервые захотелось всего этого. Настолько сильно захотелось, что я позорно струсил.

В его взгляде столько сожаления, боли, раскаянья, что у меня от волнения пересыхает во рту. Я почти готова податься вперед, коснуться его губ своими и утонуть в поцелуе. Прежняя Вета так бы и сделала, но прежней Веты больше нет.

— Это не отменяет того, что ты прочитал мой блокнот желаний. Когда только успел?

— Я нашел его в тот вечер, когда на тебя полез Владик. Именно благодаря блокноту нашел визитку тату-мастерской и нашел тебя.

Мои брови лезут на лоб.

— То есть ты залез в мой дневник, чтобы понять, куда я пошла?

— Нет, я прочитал его, потому что хотел лучше тебя понять. Потому что не мог думать ни о ком с тех пор, как ты поселилась в моей квартире.

— О сексе со мной, — язвительно напоминаю я.

— И о сексе тоже, — не отказывается от своих слов Ник. Ну хоть здесь не лжет!

— То есть ты сейчас вернулся, потому что не наигрался?!

— Я не играл, — рычит Омельчин. — Я наслаждался каждым днем рядом с тобой. Каждой секундой. Только слишком поздно это понял. Понял, что ты нужна мне. Очень сильно нужна. Без тебя я не я. Я не жалею, что прочел твой дневник. Он помог мне лучше понять тебя, исполнить все твои желания. Хотя, должен был сказать обо всем раньше…

— Не все.

— Что? — переспрашивает Ник, а я вздергиваю подбородок.

— Желание номер пять не исполнил.

— Его не было. Ты вырвала листок.

— Потому что оно давно утратило свою актуальность. Я бы даже сказала, это случилось дважды.

Ник хочет меня перебить, но я выставляю вперед руку.

— Мне надоело наступать на одни и те же грабли. Твои извинения насчет блокнота я принимаю, но все остальное… Нет. Ты сделал мне больно. Я не хочу такого повторения. Я тебя больше не хочу. Видеть, знать, и вообще.

Поставив эту точку, я разворачиваюсь и ухожу, даже не глядя. Потому что не сдалось мне его сожаление. Его боль. Мне своей хватает.

— Вета, что не так с тем желанием? — спрашивает он, а я оглядываюсь, чтобы бросить:

— Там был ты, Омельчин. Ты был моим желанием номер пять.

Я ухожу победительницей. Но почему же так паршиво на душе?

Сомнения разрывают на части: правильно ли сделала, что вообще с ним стала разговаривать? И что призналась? Но я запихиваю их глубоко-глубоко. Ругаю себя всю дорогу за то, что хочется развернуться. Даже телефон выключаю, чтобы не взять и позвонить Нику. Ну и что сказать? Что пошутила с желанием? Или послать его еще раз? Кусая губы, борюсь со слезами, и оказывается рыдать хочется не только мне.

Дома меня встречает зареванная Емцева, которая тут же бросается в мои объятия.

— Кать, что случилось?

— Толя. Он был здесь.

Сегодня что, парад бывших? Но от новой догадки у меня холодок по спине.

— Что он сделал? Он тебя ударил?

— Нет, — всхлипывает Катька. — Это я его.

— Правильно сделала!

— Неправильно, — ревет еще сильнее подруга. — Я не хотела, чтобы он уходил… Потому что… Его люблю.

Как же я тебя понимаю! Но сдаваться нельзя. Когда-нибудь это пройдет. Должно же пройти!

— Я тоже люблю Ника, но это не отменяет того, что он поступил по-скотски.

— Но Ник же прощения не просил!

— Вообще-то…

Приходится рассказать Кате обо всем. О нашей встрече, его и моих словах.

— Может, мы неправы? — робко спрашивает она, когда я заканчиваю, и идет ставить чай.

— Неправы?!

— Ну да. Смотри, ты же смогла меня простить, нашла в себе силы. И теперь мы снова подруги.

— Это другое.

— Разве?

— Кать, он же тебя унизил, сравнивая со своей бывшей, — напоминаю я.

— Неспециально. Он просто привык к другому, вот и получалось, что сравнивал постоянно, не осознавая, как меня это бесит.

— Гадостей всяких наговорил.

— Вета, я тоже много всего наговорила. И никогда идеальной не была. А он сказал, что не может без меня. Что мир ему кажется тусклым и безжизненным. Что песню для меня написал, представляешь?

Щелкает электрический чайник, и подруга бросает листочки улуна в заварник, заливает его водой. Она стоит ко мне спиной, но я вижу, как напряжены ее плечи и подрагивают пальцы.

— Ну и что? — взрываюсь я. — Раз песню написал, так ты должна ему на шею прыгнуть?

Емцева хочет ответить, но тут со стороны приоткрытого окна сквозь усилитель звука доносится:

— Катя, мой котенок. Я поступил с тобой плохо, но, пожалуйста, прости меня. Это песня посвящается тебе.

Последние его слова я уже расслышала, стоя на лоджии, куда выбежала следом за подругой. Толика я узнала сразу, он разместился в самом центре детской площадки, с фингалом под глазом, но с решительным выражением лица. И спустя мгновение из динамика полилась красивая мелодия.

Я честно ждала какую-то фигню, но у Катькиного бывшего явно был музыкальный талант и сексуальный с хрипотцой голос. Я даже заслушалась и подумала: странно, что он басист. Это была песня о том, что вместе с ней его жизнь покинули радость и счастье, а взамен пришло одиночество и уныние.

Это было офигенно красиво.

Офигенно романтично.

Будь Толя моим парнем, я бы точно подумала.

Но!

— Емцева, если ты сейчас его простишь, — предупреждаю я, — он решит, что можно делать тебе больно, когда ему захочется.

Она поворачивается и смотрит на меня так серьезно, будто в душу.

— Не решит. Ему тоже плохо. А если не прощу, мне кажется, я потеряю больше, Вет. Я уже чуть не потеряла лучшую подругу, не хочу потерять еще и любимого.

Я сжимаю ее ладонь:

— Ты уверена?

— Уверена, что не могу без него, — кивает Катя. — Тем более после такой песни.

— Ну если так, то беги спасай любимого, пока соседи полицию не вызвали!

Вокруг Толика действительно уже собралось прилично народу.

— Хотя, я бы на твоем месте помариновала его еще пару недель. Думаю, к тому времени, он закончит альбом и станет популярным. Смотри, как его несчастливая любовь вдохновляет!

— С каких это пор ты такая язва? — со смехом пихает меня в бок подруга.

«От Омельчина нахваталась», — чуть не отвечаю я, но вовремя прикусываю язык.

К счастью, Катька этого не замечает, надевает ботинки, натягивает курточку и убегает. А я иду на кухню — готовить ужин. И размышляю о том, что придется снова искать комнату, потому что если Толик вернется, будет странно, если я останусь у Емцевой. Думаю про последнюю фотосессию. Про пасту с креветками, которую решаю приготовить. Думаю обо всем, только чтобы не думать о нашем разговоре с Ником.

Может, Толика ссора с Емцевой чему-то и научила, но Омельчин как был козлом, так и остался!

Катя возвращается в квартиру в одиночестве, но с улыбкой до ушей. Оказывается, что Толик снял квартиру и нашел классную работу в клубе. Поэтому с нами жить не будет, а хочет реально начать сначала: с нормальными свиданиями, в общем, собирается ухаживать по всем правилам. Обещал еще одну песню.

— Я счастлива, Вета, — заявляет мне сияющая подруга, уплетая ужин. — Как же я счастлива!

— Рада за тебя, — говорю совершенно искренне. — Если у вас все получится, я только за.

— Тебе тоже нужно попробовать.

— Чего?

Я давлюсь креветкой, но Катя дотягивается и стучит мне по спине.

— Дать шанс Нику, — уточняет она, когда я перестаю кашлять.

А вот теперь лучше тарелочку от себя отодвинуть.

— С ума сошла? — спрашиваю. — Если ты влюбленная, так все вокруг в розовом цвете?

— Ты тоже влюбленная!

— Я стараюсь это исправить.

— Может, не надо?

Я резко кладу вилку на стол, отчего она громко звякает, и поднимаюсь.

— Ни хрена! Пусть хоть песню напишет, хоть звезду с неба достанет, да что угодно пусть делает, я его не прощу! Но он вряд ли станет париться по этому поводу. Наверное, забыл уже обо мне.

Пусть даже от этой мысли больно вдвойне.

Но новый день опровергает мою теорию, потому что с утра курьер приносит для меня огромный букет роз.

Белые розы.

Конечно же, они белые, мои любимые. Если Ник читал мой блокнот желаний, то он в курсе всех моих вкусов. А еще наверняка в курсе, что прилагайся к цветам он сам, получил бы этим букетом, поэтому его за дверью не наблюдается, и исключительно поэтому я забираю букет. Только после нахожу маленькую открытку с одним, написанным от руки словом:

Ты

Ты? Что за фигня?

На следующий день все повторяется, разве что слово в записке меняется: вместо «ты» «мое». А еще к букету добавляется подарок в виде двух билетов на балет, тоже, как я мечтала.

Через неделю моя комната напоминает оранжерею, последнюю вазу мы с Катькой использовали еще вчера, и букет можно поставить разве что в пластиковое ведерко. Помимо билетов, у меня сертификат в спа и на бесплатные уроки по дайвингу, которые я не собираюсь использовать.

— Красиво, — вдыхает подруга аромат пышных бутонов. — Может, подумаешь еще раз?

— Нет, — говорю строго, и она уходит к себе.

А я выуживаю среди стеблей новое послание, царапая пальцы об шипы. Отдергиваю руку и зализываю царапину, но прямоугольник открытки у меня в руках.

Хочу выбросить его. Правда, хочу. Но уже переворачиваю текстом вверх.

Желание

«Ты мое желание» — складываю я пазл и мои щеки вспыхивают от гнева.

Да как?.. Да как он вообще смеет?

Этот козел умудряется еще и напоминать мне о том, что читал мой дневник!

Я рву на мелкие кусочки все три записки, сбрасываю их в мусорку и иду делать домашнее задание. Но если бы так просто было порвать и выбросить воспоминания!

Омельчин со своим желанием не идет из головы. И чем больше я хочу о нем не думать, тем больше думаю.

Нет, я точно должна поставить точку.

Просто обязана!

Чтобы он мне больше не присылал ни цветов, ни записок

Поэтому я достаю номер Ника из черного списка, переименовываю его в «Один козел» и пишу ему первая.

Я: Еще пара букетов, и я смогу открыть цветочный магазин.

Один козел: А тебе нужен магазин?

Он отвечает почти сразу, и я даже не знаю, что думать: так совпало или он ждал? Я прикусываю губу и, тарабаня по экрану, быстро набираю:

Я: Мне ничего от тебя не нужно.

Один козел: Уверена?

Я: Я сказала тебе об этом в нашу последнюю встречу

Один козел: Ты сказала, что я был твоим важным желанием. Первая десятка в приоритете.

Какой догадливый!

Я: Было было и прошло. Поэтому и вырвала. Задолго до того, как ты решил залезть мне в трусы.

Один козел: Почему?

Я: Что почему?

Один козел: Почему ты вырвала лист с пятым желанием?

Я зависаю.

Надолго так. Потому что не собиралась рассказывать ему ничего такого. Но почему бы и нет? Если после этого Омельчин оставит меня в покое.

Я: Потому что поняла, что мы не созданы друг для друга.

Один козел: Это случилось после того, как я привез Илону к отцу?

Черт!

Вот этого в дневнике не было, но Ник попадает в яблочко, и мне становится не до шуток. И уже совсем не хочется соревноваться в остроумии.

Я реально устала думать о нем. Страдать по нему. Любить его тоже устала.

Я: Зачем тебе все это? Цветы? Подарки? Записки-ребусы?

Один козел: Потому что мне нужна ты.

Я: Мне ты не нужен.

Один козел: Я исправлю то, что сделал.

Я: Ничего не получится, Ник. Все, что ты можешь сделать для меня хорошего, это оставить в покое. Если я тебе действительно дорога, ты так и сделаешь!

Отправляю и выключаю телефон, а потом падаю на постель и сворачиваюсь клубком. Слезы все-таки прорываются, и я реву. Тихо, чтобы не прибежала Емцева, но так, что завтра наверняка буду напоминать китаянку.

Ну и пусть!

Зато вместе со слезами из меня вымывается вся злость. Вся боль. И тупое иррациональное желание позволить Омельчину все исправить.

А на следующий день мне не приносят никаких новых букетов.

Я должна чувствовать облегчение.

Я обязана его чувствовать. Ведь Омельчин послушал меня и отстал. Но почему-то только сильнее хочется ему врезать. Потому что никакое, блин, я не его желание. Поприсылал цветочки недельку и сдался! Значит, не настолько я желание, не настолько нужна ему, как говорил. Наверняка, увлекся Булавой или с кем у него там секс на одну ночь!

Вот поэтому перманентно хочется либо повыть, либо врезать. Все валится из рук: я уже разбила пару любимых чашек Катьки и заварник. Из сделанных мной работ тоже ничего не нравится, даже от Джорджа все чаще получаю разборы вместо «сносно», хотя стоит признать, что они дельные… Были бы, если бы я чувствовала себя чуть меньше таким унылым говном. От желания забиться в угол с килограммовым ведерком «Баскин Роббинс» не спасает ничего.

— Совсем скоро наш курс подойдет к концу, — говорит Джордж после очередных выходных. — Поэтому пора рассказать о формате дипломной работы. Напомню, что авторы самых интересных работ отправятся вместе со мной на Манхеттен и смогут познакомиться и пообщаться с известными фотографами.

Все тут же подвигаются вперед, перестают шептаться или чем-то шуршать. Ведь от этого зависит, светит тебе Нью-Йорк или нет.

Убедившись, что все внимательно слушают и выдержав театральную паузу, Джордж продолжает:

— Я долго думал над заданием, и понял, что для вас это должен быть настоящий вызов. Нечто сложное и интересное. Это может быть съемки медийной особы, коммерческие проекты с размахом, острые социальные темы. Чем острее, тем лучше. Покажите мне человека или историю, которые меня заинтересуют.

— Как я договорюсь с медийной особой о съемке? — спрашивает Николай.

— А это часть вызова самому себе. Тем более что вы все уже профи. У вас будет две свободные недели на то, чтобы заниматься исключительно финальной работой. Но не расслабляйтесь: все может оказаться сложнее, чем кажется.

О чем он вообще? У меня в голове ноль идей и Ник Омельчин.

А вот большинство задание не смущает

— Тоже мне вызов, — хмыкает Кристина, когда я случайно застаю ее с подружкой в буфете, — я лично знакома с Аленой Булавиной. Договорюсь с ней о съемке, вот тебе и медийная особа.

Булавой?

— Она разве сейчас не занята в рекламном проекте фитнес-центра в Индонезии? — спрашиваю я.

Кристина изо всех сил пытается скрыть удивление под маской «я вздернула нос так, что приходится держаться за перила, чтобы не навернуться с лестницы».

— У нее этих проектов масса, я за всеми не слежу.

— А-а-а, — тяну я. — Я решила, что вы близкие подруги.

— А ты ее откуда знаешь? — шипит эта змея.

— От своего парня, конечно же.

— Бывшего парня?

Нет, змея ей не подходит, она скорее похожа на маленькую злую собачку, которая тяпнуть может только исподтишка, когда ты отвернулся.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты последние недели ходишь такая подавленная, — сочувствующим тоном объясняет Кристина. — И не забирает тебя никто после занятий.

— Ого! Я настолько тебе интересно, что ты за мной следишь?

Подружка Кристины хихикает, а сама она зеленеет.

— Все потому, что он улетел, — вру я. — В Индонезию. А я очень по нему скучаю.

— Главное, чтобы вернулся.

— Вернется-вернется, не переживай.

Возвращать Омельчина я не собиралась, но от того, что я уделала Кристину, все равно стало приятно. Лишь на секундочку, потом меня снова затянуло в эту трясину переживаний и размышлений о том, что «могло бы быть».

Ко всему прочему еще и мысль о дипломном проекте добавилась. Потому что ничего в голову просто не приходило, как бы я ни старалась и не прокручивала все варианты. Все казалось недостаточно классным для того, чтобы выиграть эту поездку. Если Толика его несчастливая любовь вдохновила на свершения, меня вдохновение будто покинуло навсегда. Либо на время, пока не научусь жить без Омельчина, но до конца курса оставалось не так уж много.

А я училась быть без него.

Почти с этим справилась.

Но…

Звонок получился неожиданным. Я носилась с корзинкой по супермаркету, вспоминая, какие продукты закончились в холодильнике, и не глядя ответила на звонок. Подумала, что это Катька, которой я звонила две минуты назад, узнать, что купить. Но чуть не выронила телефон в ящик с картошкой, когда вместо Емцевой услышала голос Ника.

— Привет, Вета.

Сердце сжимается: ему больно от этого голоса, от этого разговора. Все во мне каменеет, ощетинивается. Я так ждала от него звонка, и не ждала. В смысле, не звонка ждала, а его самого.

— Привет, Никита. Я считала, что мы все обсудили.

— Подожди, не вешай трубку. Это деловой разговор.

А вот это интересно! То есть не интересно, конечно же. Что еще за деловой разговор?!

— Разве между нами могут быть какие-то дела?

— Я хочу нанять тебя. В качестве фотографа. Для рекламы нового центра.

— Нет, — говорю раньше, чем успеваю вообще задуматься обо всем этом.

Потому что я не стану работать с Ником Омельчиным.

Потому что я не буду приближаться к нему ближе, чем на сто метром.

Потому что…

Какого хрена он предлагает мне работу после всего, что между нами было?!

— Сначала хорошо подумай.

— Я подумала.

— Подумай еще. Большой гонорар, интересный проект в твое портфолио, рабочая поездка на Бали, — озвучивает он и добавляет: — Мне нужно твое виденье, я больше никому не могу его доверить.

— Да ты что!

— Сможешь не заморачиваться с долгом за камеру.

Теперь я чуть всю корзинку не роняю.

— Эй, это нечестно!

— С тобой честно не получается.

Я открываю рот, чтобы сказать все, что думаю, но натыкаюсь на укоризненный взгляд пожилой женщины: я перекрыла ей путь к картошке и другим овощам. Поэтому отхожу в сторону и ставлю переполненную корзину на пол.

Даже если хорошо подумать, я не хочу работать с Омельчиным, на Омельчина, за Омельчина. Ни за какие деньги! Но если предположить, что я работаю на него…

— У меня не получится работать с Аленой.

— На этот счет можешь не переживать: Алена выбыла из проекта. Мне нужен свежий взгляд.

— Если ты хочешь нанять меня, потому что рассчитываешь, что я передумаю насчет нас…

— Ты же сама говорила, что нет никаких нас, — перебивает меня Омельчин.

Гад! Какой же он гад!

— Хорошо, что ты это помнишь, — цежу через зубы. — Почему я?

— У тебя тот самый свежий взгляд, который мне нужен. Мне нужна ты, Вета.

Вот за эту последнюю фразу я готова повесить трубку, потому что в моей душе что-то мелко подрагивает, а голова думает вовсе не о работе…

Работа! Дипломная.

Меня будто окатывает водой из ведра.

Я хотела найти классный проект, и он сам меня нашел. И если бы не Омельчин…

Стоп!

Чего я, собственно, боюсь? Того, что не устою перед ним? Фигня! А вот стать на шаг ближе к Нью-Йорку — легко. А заодно помотать нервы Омельчину.

— Что скажешь? — интересуется до этого момента терпеливо молчавший Ник.

— Я согласна, — стараюсь, чтобы мой голос звучал по-деловому. — Но у меня есть три условия.