Глава 14

Отец женился на Эмме Вольнштейн, когда мне было двенадцать лет. Высокая, красивая, холодная, как сама зима, она идеально подходила на роль супруги уважаемого Верховного судьи.

В тот год ей исполнилось столько же, сколько мне было сейчас, но подругами мы так и не стали. Эмма всегда держалась отстраненно, показывая, что уважает присутствие в доме супруга дочери от первого, трагически быстро завершившегося брака, но не чувствует себя обязанной любить меня. Мне же почти не было до нее дела, ведь она не принесла в мою жизнь ничего хорошего, хотя и ничего не забрала.

Ее появление в этом месте, в этом доме могло означать все, что угодно — от горестной вести об отце, до решения, о котором он не посчитал нужным сообщить мне сам.

Так или иначе, стоять на улице и гадать было бесполезно, и, подхватив Лотту, я вошла в дом. К счастью, госпожа Хайнекен задержалась, чтобы поднять коляску — настолько откровенно демонстрировать окружающим мое положение, чтобы оставить это мне, она не решалась.

Эмма ждала в гостиной. Светлые пряди ее волос красиво обрамляли невозмутимое лицо, дорожное платье было простым, но подобранным с большим вкусом.

Окинув меня выразительно внимательным взглядом, она не стала задерживаться на ребенке, как будто ее и не было вовсе.

— Ты дурно выглядишь, Арлетта. Не стану спрашивать, как ты поживаешь.

К счастью, любезничать со мной она хотела не больше, чем я — принимать ее в пусть временно, но своем доме.

— Зачем ты здесь?

Эмма поджала красиво очерченные губы, едва заметно качнула головой, словно подтверждая самой себе, что я ничуть не изменилась за время, прошедшее с нашей последней встречи.

— У меня к тебе разговор. Конфиденциальный. Ты можешь… убрать его?

Она все-таки удостоила легким брезгливым кивком ребенка в моих руках.

— Это девочка, — я отозвалась в тон ей холодно, не выразив при этом никаких чувств и не называя дочь по имени.

Все, что нужно было знать о моем ребенке, Эмма знала и так. Госпожа Хайнекен появилась в нашем доме вместе с ней, всегда оставалась в первую очередь ее преданной служанкой, и я готова была руку дать на отсечение, что всякий раз она пишет в столицу два письма: одно — отчет Верховному судье, второе — подробный, полный яда рассказ о происходящем здесь для его супруги.

Положив Лотту в колыбель, я развернулась к своей гостье так, чтобы малышка осталась за моей спиной.

— Чего ты хочешь?

Когда отец принял решение отправить меня сюда, она поддержала это всецело и молча. Ходила по дому с заплаканными глазами, но ни разу не подняла их на меня, не предложила даже своего женского сочувствия.

Эмма качнула головой снова, соглашаясь перейти сразу к делу.

— В первую очередь, я должна признаться, что солгала твоему отцу, Арлетта. Я сказала ему, что хочу навестить своё загородное имение и немного побыть одна вдали от столичной суеты. Он не знает о том, что я отправилась к тебе.

Будь на её месте кто-то другой, я заподозрила бы в этом человеке неспокойную совесть, но Эмму я знала так же хорошо, как её экипаж.

— И что же заставило тебя проделать такой путь?

Насмешка в моём голосе не была очевидной, но прочитать её не составило бы труда.

Сложив руки на животе, мачеха прошлась по комнате, но приблизиться ко мне и Шарлотте не попыталась:

— Дело в том, что я оказалась в весьма щекотливой ситуации. Как женщина и мать ты должна понять меня.

Почему-то мне сделалось смешно и спокойно.

Эмма была хитрой и хладнокровной особой. Та девочка, что уезжала в неизвестность из родительского дома презретой и обманутой, — та прежняя я — возможно, приняла бы это воззвание за чистую монету. Но не я и не теперь.

— Неужели ты обманула Верховного судью ещё в чём-то?

Она остановилась, словно налетела на невидимую преграду, и наконец посмотрела на меня прямо. Не свысока, а по-настоящему оценивая.

— Ты изменилась, Арлетта.

— Разве? — я легко пожала плечами и улыбнулась ей.

Сейчас, когда она стояла рядом, как призрак из прошлой жизни, я вдруг поняла, как далеко осталось для меня всё это. Столица и беспечная жизнь, собственная наивность и люди, которые не любили меня всем сердцем, но которых я считала семьёй.

В глазах Эммы промелькнуло что-то… Настороженность? Гнев?

Будь её воля, она бросила бы мне лишь короткое оскорбление и вышла вон, но что-то заставляло её продолжать нашу встречу.

— Что ж… В таком случае я буду говорить прямо. Создатель решил подарить нам с Верховным судьёй ребёнка. Я молю его о том, чтобы это был сын.

Эмма умолкла, давая мне понять и прочувствовать услышанное, потому что новость была воистину потрясающей. За десять лет брака детей у них с моим отцом не было. Принимала ли она сама тайком купленные отвары, избегая этого, или на то была воля Всевышнего, я не знала и не стремилась узнать. Однако теперь, когда старшая дочь Верховного судьи покрыла себя позором, появление наследника, тем более мальчика, могло многое изменить.

— Я рада за вас. Уверена, он будет счастлив.

Она кивнула, принимая мои поздравления, а потом снова принялась мерить комнату неторопливыми шагами:

— Я еще не сообщала ему эту новость.

— Тебе нужно моё благословение?

— Ты стала злой, — сожаление далось ей плохо, но изобразить его Эмма всё же попыталась.

Я лишь пожала плечами, ожидая продолжения.

Если она хотела уязвить меня тем, что мне нашлась замена, это было пустой тратой времени. После случившегося я не вернулась бы в дом отца ни при каких обстоятельствах. Однако и ей, и ему самому еще только предстояло это понять.

— По правде говоря, мне нужно от тебя другое, — наконец собравшись с мыслями, Эмма вернулась и встала напротив меня, чтобы иметь возможность говорить очень тихо. — Мы обе понимаем, что Верховный судья не становится моложе. С каждым годом он делается всё более сентиментален.

Она боялась, что, увидев собственного ребёнка, её муж вспомнит о моём. Вспомнит и сменит гнев на милость, примет нас снова. Передумает лишать меня наследства, в конце концов.

— Чем же я могу тебе помочь?

— Уезжай, — она и правда не пыталась больше подбирать слова. — Бери своего ублюдка и убирайся из этого дома. Езжай на все четыре стороны и так далеко, чтобы он никогда не нашёл тебя, даже если ему вздумается.

Именно этого я ждала с того дня, когда родилась Лотта. Вот только отдать это распоряжение должна была не она.

— Ты всё ещё хочешь убедить меня, что делаешь это не по его просьбе?

— Нет, — она сжала губы, а потом зачем-то бросила быстрый взгляд по сторонам. — Он уже почти перестал вспоминать о тебе. По крайней мере, вслух. Однако я не вижу в нём желание что-либо менять. Он думает, что ты просто будешь жить здесь, пока не устанешь от такой жизни. Потом попросишь прощения, исправишь всё, что натворила, настолько, насколько это ещё можно исправить, и вернёшься. Или хотя бы уйдёшь в монастырь. Но мы ведь обе понимаем, что этого не случится, не так ли?

Её проницательность не могла не радовать, но всё же в животе свернулся тугой ледяной ком.

— Предлагаешь мне сбежать от собственного отца? От Верховного судьи Его Величества?

— Ты уже отреклась от него, когда сделала свой чудовищный выбор, — Эмма пренебрежительно дернула плечом. — Не мешай ему и не смущай. Будь благодарной дочерью. Я привезла тебе денег, их будет достаточно, чтобы сесть на корабль и прожить какое-то время. Дальше решай сама, ты же умеешь это делать. Более того, я не буду против, если ты встретишь праздники здесь, негоже отправляться в дорогу в ночь Белой Звезды. Но после тебя здесь ничто не держит. Я повременю с радостной вестью, сообщу ему о том, что он снова станет отцом в конце Светлой недели. К этому времени ты должна быть где угодно, но не здесь.

— Чтобы он, не приведи тебя Создатель, не узнал, что это ты выставила нас на улицу? — я улыбнулась ей неожиданно для самой себя безмятежно.

Впервые наши с Эммой мечты и планы совпадали целиком и полностью, но ей ни к чему было знать, что только что она стала моей самой надежной союзницей. Той, кто всеми правдами и неправдами удержит Верховного судью от поисков, если ему придет в голову заняться ими.

Вот только своим визитом она отнимала у меня те месяцы, в течение которых я надеялась подготовиться к побегу.

Меж тем моя мачеха хмыкнула тихо и выразительно:

— Никто тебя не выгоняет. Я лишь говорю то, что должен был сказать мужчина, беру на себя его ношу. Вот возьми, — на стол полетел увесистый кошелек из пурпурного бархата. — И, уж прости, госпожа Хайнекен вернется в столицу со мной. Теперь она мне понадобится. Твоему отцу я скажу, что ты выставила ее вон, и очень надеюсь, что ты будешь достаточно благоразумна, чтобы не писать ему.

Гордость требовала указать ей на дверь, а перед тем выбросить туда, прямо в снег, этот проклятый кошелек, наверняка набитый золотом, но теперь в моей жизни было кое-что… кое-кто важнее любой гордости и чести.

— Что ж, будь спокойна, — взяв кошелек, я демонстративно взвесила его в ладони, а потом подхватила люльку с Лоттой, положив его у нее в ногах. — Постарайтесь не слишком шуметь во время сборов. И не тревожьте нас.