Глава 16

Во второй раз я проснулась сама. Лотта не издавала ни звука, в первую очередь я бросилась к ней, обмирая от враз вернувшегося страха.

Лицо малышки было безмятежным. Она раскинула ручки во сне, и, казалось, видела что-то очень-очень хорошее.

Улыбнувшись ей, но не решившись коснуться, чтобы не потревожить, я отошла к окну.

На улице было ещё темно, но небо уже окрасилось неповторимым сероватым цветом, предвещающим скорую зарю. Ветер стих, а снег лежал на земле нетронутым толстым покрывалом, переливался голубыми и жёлтыми искорками.

Стояло время абсолютного покоя, но всё же что-то было не так. За деревьями в саду виднелась улица, и там царило неестественное для этого часа оживление: горели факелы, стояли какие-то люди, а по дороге во весь опор пронёсся одинокий всадник.

Предчувствие беды сжало горло ледяной лапкой. Да, в доме по-прежнему стояла тишина, но на улице тихо не было.

Ещё раз убедившись, что Шарлотта глубоко и спокойно спит, я надела халат, накинула сверху тёплый платок и, спустившись вниз, выглянула за дверь.

Шум улицы, естественный скорее для праздничного дня, чем для предрассветного времени, ударил в лицо не хуже ветра, почти заставил шарахнуться назад.

Ах, если бы я могла позволить себе неведение…

Мимо дома, в котором я стала нежеланной гостьей, увязая в снегу, неловко бежал констебль, и я окликнула его, плотнее прижимая платок к горлу:

— В чем дело, господин полицейский⁈

Он развернулся, придерживая форменную меховую шапку, прищурился, отыскивая взглядом, кто его позвал, а потом взбежал по лестнице, чтобы оказаться ближе.

— Доброго утра, леди. Хотя, по правде, не такое оно и доброе. Границу прорвали.

— Как⁈ — у меня вырвался даже не вскрик, а стон.

Пальцы разжались сами собой, края платка разошлись, и забывший о правилах приличия констебль тут же потянулся, чтобы завязать их:

— Ну что же вы, леди, что вы! Не бойтесь так. Вы ведь недавно приехали.

Я смогла только кивнуть.

Северная граница неспроста считалась опасным местом, а служба здесь ценилась особенно высоко. Когда однажды я спросила Августа об этом, он отшутился, сказал, что просто слишком избалован, чтобы уехать далеко от дома, но я знала о нём правду. Имея возможность получить назначение даже в самый безопасный, нужный прежде всего для украшения королевского двора столичный гарнизон, он предпочёл остаться здесь. Охранять границу, которую время от времени пытались прорвать.

— Ну что же вы, — в голосе полицейского послышались почти просящие сочувственные нотки. — Такое время от времени случается. Теперь вот по-подлому, под восход Белой Звезды, но что же… Наша кавалерия никому не даст спуску, в этом я вас уверяю!

Он изо всех сил старался успокоить меня, представить случившееся как досадный штрих к обыденности, но это было не так.

Хоть дом, где я жила, и стоял обособленно, я видела, как в соседских окнах зажигались огни, как люди, точно также, как и я, закутанные в шали и наброшенные на плечи по халатам плащи, выглядывали на улицу, чтобы узнать, что произошло.

— Вернитесь в тепло, леди, — констебль тоже это видел, и его тон стал строже. — Мы всех оповестим, если опасность станет реальной.

Значит, такая вероятность всё же была.

Поблагодарив его и пожелав терпения, я закрыла за собой дверь, заперла её на все засовы и опрометью бросилась наверх.

Поспешно одеваясь и убирая волосы, я то и дело бросала взгляды за окно.

По мере того как наступало утро, тревога начинала нарастать. Спустившись в гостиную и стоя у большого окна с проснувшейся малышкой на руках, я наблюдала, как люди суетятся, куда-то спешат. Они были сосредоточены, злы, напуганы. Однако встреченный мною констебль оказался прав — никто не торопится забрасывать в телеги наспех сложенные тюки и уезжать. Скорее уж они готовились защищаться, снабжать свою армию, помогать солдатам всеми средствами.

Эти люди лучше, чем кто бы то ни было, знали, как сильно нам не посчастливилось граничить с полудикой, почти дикарской страной, жители которой регулярно промышляли грабежами и убийствами. После жуткого, кровопролитного и яростного вторжения, случившегося полвека назад, старый король приказал возвести на границе такие укрепления, на которых сам черт сломает копыта, и это было сделано. Сюда приезжали самые отчаянные храбрецы, люди, которым было нечего терять и по-настоящему любящие свою страну и желающие послужить ей благородные господа. Такие, как виконт Август. Он определённо не искал смерти и не был беспечен, но и не знал иного способа быть достойным своего положения и имени. Да и кому бы понадобились его прекрасные кони, если бы он не выяснил на собственном опыте, какие лошади и почему нужны на границе.

За день он не пришёл и не прислал мне записки и это радовало и огорчало меня одновременно. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы он видел меня в такой момент. С другой, именно сегодня я нуждалась в нём больше, чем когда бы то ни было, и это злило так сильно, что приходилось стискивать кулаки до тех пор, пока ногти не начинали до боли впиваться в ладони. Я не имела права надеяться и нуждаться в ком-либо, кроме себя самой.

Продведя всю жизнь в столице, в покое и безопасности, я, тем не менее, знала, что случается с беззащитными детьми и женщинами в местах, куда приходит враг. Мысль о том, что Лотту могут убить или украсть, была нестерпима.

Бесконечное ожидание непонятно чего сводило с ума, и я заставила себя провести время с пользой. В доме нашлась небольшая походная сумка, и в нее я сложила оставшиеся у меня ценности, деньги и вещи, без которых моя дочь не могла обойтись. Подумала и завернула в чистое полотенце оставшийся хлеб. Теперь эта сумка стояла в гостиной, чтобы в случае чего мне не пришлось бежать в прихожую и можно было выскользнуть через чёрный ход.

Больше дел в этом доме у меня не было, и, укачивая ощущающую мою тревогу малышку, я снова смотрела в окно.

Суета на улице не прекращалась, люди продолжали куда-то бежать. Многие наверняка спешили в больницу, чтобы предложить свою помощь и собрать отправляющийся оттуда обоз. Как дочь Верховного судьи, я знала, что армия превосходно снабжалась, но люди в приграничье были устроены так: если случалась беда, они стремились передать своим защитникам вкусную еду и повязки, письма и подарки. Всё, что сможет подбодрить их в трудный час.

Будь я одна, непременно тоже была бы там, но с младенцем на руках об этом нечего было помышлять. Пусть пока нам ничего и не грозило, я боялась верить, что всё решится благополучно и быстро. Боялась, что не сумею уехать, ведь для того, чтобы выбраться, мне пришлось бы либо идти пешком, либо надеяться, что кто-то сжалится и возьмёт нас в свою повозку или экипаж. Боялась…

Я просто боялась.

Ни сесть, ни лечь было невозможно, а ноги начинали ныть от напряжения.

Надев плащ и укутав Лотту, я всё же вышла на улицу, хоть и осталась стоять возле дома. Просто здесь, среди людей, всё казалось хоть немного проще. Как будто, находясь с ними, а не отдельно от них, я не рисковала упустить нечто важное.

Снег снова пошёл, но сегодня он был колючим и злым, жалил в лицо, словно предупреждал о том, что самое трудное для меня только начинается.

Если бы мимо снова прошёл полицейский, я непременно остановила бы его, но констебля видно не было. На нас в принципе никто не обращал внимания, потому что не мы одни стояли так. В противоположном конце улицы у самой дороги замерли дети, девочка постарше и маленький мальчик. Он держался за руку сестры и то и дело выглядывал на дорогу, должно быть, кого-то ждал.

Всё ждали хоть каких-нибудь вестей.

Лотта не спала и смотрела на меня так внимательно, будто тоже ждала объяснений. Радости или приговора.

— Всё будет хорошо, моя маленькая. С нами все будет в порядке, — пообещала я ей чуть слышно.

Тут же подумала, стоит ли оставить в гостиной записку для Августа. Если нам в самом деле придётся бежать, есть ли надежда, что он прочитает её?

Совсем рядом заржала лошадь, и я вскинула голову, чтобы узнать, что пропустила, пока смотрела на дочь.

Рядом с нашим домом остановился запряжённый двумя лошадьми экипаж. Он был простым, без бросающихся в глаза украшений, но точно не случайным.

— Леди Арлетта? — управлявший им молодой мужчина окликнул меня полувопросительно, и только потом спрыгнул на землю, направился к нам.

Я определённо не встречала его раньше, но всё же было в его облике и движениях что-то неуловимо знакомое.

— Чем обязана?

Холодная отстранённость далась мне на удивление хорошо. Ни к чему этому человеку было видеть, что я напугана.

Приблизившись, незнакомый господин отвесил мне короткий вежливый поклон, задержался взглядом на малышке.

— Виконт Вэлиан. Фридрих. Жаль, что приходится представляться при таких обстоятельствах.

Сердце пропустило удар при звуке знакомого имени, а потом я поняла, что именно поразило меня в нём. Такие же голубые, как у Августа, глаза.

Августа, который так и не пришёл…

— Что с ним? — вопрос сорвался с губ сам собой, и я прижала дочь к себе крепче.

Фридрих свёл брови, будто мысленно корил себя за то, что начал неправильно.

— Он срочно отбыл на границу. Надеюсь, вы простите его за это, ведь есть обязательства, которыми мужчина не может пренебречь.

То ли ветер подул сильнее и снег закружился в безумном танце, посыпался с неба сплошной стеной, то ли у меня потемнело в глазах.

Разве могла я винить его? Служивший на границе офицер, сын графа Вэнтвуда, он просто не мог не поехать.

— Благодарю вас… виконт. Вы привезли важные для меня новости.

Теперь мне оставалось только вернуться в дом. Всё же написать письмо для Августа — то самое, что станет для меня залогом его возвращения. А потом…

Шарлотта завозилась и вроде бы собралась заплакать.

Виконт Фридрих посмотрел на неё снова, а после перевёл взгляд на меня:

— Гораздо хуже, когда мужчине приходится разрываться между двумя в равной степени важными обязательствами. Удача Августа в том, что у него есть старший брат, — он вдруг улыбнулся широко, красиво, открыто.

Совсем не так, как улыбался мой виконт, но очень узнаваемо.

— Заприте дом и садитесь в экипаж. Он велел перевезти вас с дочерью к нам.

— Что? — снег продолжал кружиться перед глазами, и до меня не сразу дошёл смысл его слов.

— В случае, если вы начнёте возражать, мне велено передать, что, как ваш наниматель, отказа он не примет. Чтобы это ни значило.

Наниматель, конечно же. Август ведь нанял меня на работу. Вышить платки. Записать план строительства и работы конезавода.

Должно быть, на моём лице что-то отразилось, потому что Фридрих снова стал предельно собран, но при этом будто успокоился.

— Прошу вас, быстрее. Не берите ничего, что требует сборов, время дорого.

Кивнув мне на дом, с которым, сам того не зная, просил распрощаться навсегда, он протянул руки, предлагая, забрать Лотту, и, подумав секунду, я отдала ему своего ребёнка без малейших опасений.