Глава двенадцатая
Хотелось бы сказать, что я уникальна во всем, но некоторые вещи мне все же оказались не под силу. Как бы я ни старалась, как бы искренне ни желала помочь и как бы сильно ни выкладывалась, я все же человек. Пусть и одаренный уникальной для этого мира, утратившего корни, магией.
Мы потеряли двоих человек – младшего жреца и жрицу, которые были сопровождением Авеша и Шевы. И гораздо горше было от того факта, что именно мне пришлось выбирать, чьи нити-подпитки от моего дара оборвать, чтобы спасти остальных.
Я рациональна до мозга костей. Я – циник. В прошлой жизни – так точно. Разве что к концу меня немного смягчили внуки, только с ними я позволяла себе выпускать эмоции и поддаваться их влиянию.
Однако…
Здесь же, находясь в новом теле, молодом и горячем, стало казаться, что я в этих эмоциях потону и навсегда заглушу свой разум. Будто давно усыпленные мною совесть, чувство справедливости и альтруизм пробудились после длительной спячки в троекратном объеме.
Потому что я до последнего цеплялась за этих двоих незнакомцев, которые в будущем могли добавить проблем как мне, так и моим людям. Но я все равно держалась за них, я до последнего не желала принимать то решение.
Даже когда Тирхан, стоя передо мной на коленях, кричал, требуя оборвать связь, даже когда он плакал и уже сорванным голосом продолжал просить одуматься, даже тогда, когда на кону стояла уже моя жизнь…
Мне кажется, в тот момент на грани были все мы: я и те шестеро человек, за чьи жизни я держалась. Потому что как иначе объяснить то, что я видела?
Я не просто видела их лица, я откуда-то знала каждого из них. Чем они жили, как они жили, к чему стремились и чего желали… Они все хотели жить, хотели семью…
Было ли это какой-то странной насмешкой Священной Пары или просто стечением обстоятельств, но сопровождение Авеша и Шевы состояло сплошь из молоденьких жрецов и жриц, буквально недавно выпустившихся из Храма Знаний [17 ] .
Я должна была это сделать.
Я видела, что Шева и Авеш готовы уйти на новый виток перерождения, но я не могла их отпустить… Только не тех, кто был приближен к мужу Дариолы. Не тех, кто возглавлял столичный храм врагов…
Они уверенно говорили о начале войны, а значит, в их распоряжении были важные сведения, информация, которая поможет не только мне, но и королевству Амриарн. У них есть связи, есть знакомства, их слово весомо! А что важного могли рассказать вчерашние послушники? И кто бы стал их слушать?!
Оборвав две нити, я сразу ощутила облегчение – магическая нагрузка перераспределилась между оставшимися, и уже целительская магия Тирхана выдернула меня в реальность, привела в сознание.
Тогда мы все так же находились под открытым небом. Тогда именно меня первой начал лечить учитель и продолжал делать это все то время, что я сомневалась. Потому что я была связующим звеном. И только после того, как я избавилась от двух человек, как от лишнего груза, и стабилизировала остальных и себя, Тирхан смог наконец перестать тратить силу и дар на меня и перейти к лечению удерживаемых мной людей.
Впоследствии я тысячу раз задавалась вопросом: как сильно меня изменила магия, как сильно на меня повлияла Колыбель?
Почему я, осознавая близость смерти и крайнюю необходимость принятия того жесткого решения, продолжала цепляться за тех, от кого зависели уже наши жизни?
Почему не думала о сыне, который был для меня важнее всего? Почему даже сейчас, спустя неделю после той ночи, я все еще чувствую пустоту и горечь? Разве в том, что с нами случилось, была моя вина?
Разве обстоятельства, в которых мы оказались, зависели от меня? Ведь я тоже была выдернута в неизвестность, босая и в одной сорочке, мне никто не дал времени подготовиться и не предупредил о том, что меня ожидает.
Так почему? Откуда появились эти ненужные чувства? И зачем они мне, если этой реальности, этому месту и даже миру куда сильнее необходима не добрая, наивная и ласковая Анастейзи, а та самая циничная, местами грубая и прямая как палка Анастасия Падловна?
Оттого ли, что я знала, что могла бы их спасти, имея больше знаний, опыта в управлении собственным даром и Священной Колыбелью? Дух ведь показывал, что я всегда могу позаимствовать энергию, накопленную за века спячки в этом месте. Да, с последствиями для земель, но… Я так и не научилась! Я занималась чем угодно, но только не овладением собственного дара, предпочтя отодвинуть все занятия на зимнее время!
А теперь у меня и Хранитель не отзывается, и двойная могила появилась…
И, скорее всего, погиб морф…
Во всяком случае, я думала так позавчера, а сегодня… Сейвеху у меня было слишком много причин, чтобы не сомневаться, что морф действительно умирает.
Я устало смахнула пот со лба и посмотрела на сына. Он беспокойно ворочался во сне.
Та ночь сказалась на всех. И на мне, и на спасенных, и на домочадцах. Илюшка хандрил и буквально угасал у меня на глазах. Первое время я была уверена, что это из-за того, что он скучал по морфу… Он и в прошлый-то раз мне устроил сказочные дни, когда ворон выполнял поручение, а теперь… Когда и у меня сердце ныло от мысли: как там морф?
Впрочем, все недовольство сына было обрушено на Интену с Люси. Я почти три дня в сознание не приходила, а потому отдувались домашние.
Хуже всех пришлось Тирхану, у которого на руках и так пациенты имелись, а тут еще Илюшка затемпературил. И, кроме температуры, больше никаких признаков болезни не имелось. Температура, плохое настроение, и все.
К тому моменту, когда я смогла не только просыпаться на пару минут, а вполне сносно перемещаться по комнате, температура у Ильи уже не повышалась. А вот с настроением и общим состоянием… была труба.
Сколько бы я ни вглядывалась, сколько бы ни пыталась прощупать его своим даром, понять, что же с ним такое происходит – не могла понять. Будто из него кто-то силы выпивал. Да только кто? И каким образом?
Его состояние чем-то напоминало мое, когда я отчаянно держала нити чужих жизней, и в ход уже шла моя жизненная энергия. На мне это очень сказалось. Три дня беспамятства, лихорадки, сильная потеря веса…
А если учесть, что наш дар одинаков, то логично предположить, что Илья неосознанно настроился на кого-то и удерживал душу этого человека на грани. Однако…
Нитей не было! Я не видела их. Ни я, ни Тирхан. Хотя учитель утверждал, что я однозначно должна буду такое увидеть, потому что Илья мой сын, потому что наши дары идентичны! Но нити не было…
А вялое состояние сына – да. Потеря аппетита, веса – да… И морф пропал…
И если вчера я еще гнала мысли о том, что Илья каким-то образом удерживал жизнь нашей пропажи, то сегодня уже не сомневалась в этом. Илюшка совершенно точно делился своей жизненной силой. И единственный, к кому он был так сильно привязан, кроме меня – морф.
Но вот каким образом? Где эта чертова нить?!
Я вновь и вновь проклинала свою самоуверенность. Стоило учиться! Стоило гораздо больше учиться магии!
– Что же ты делаешь?.. – прошептала, беря на руки сына.
Было ли мне жаль морфа? Было! Помогла бы ему, если бы могла? Да. Но не за счет сына!
Илюшка слишком маленький, чтобы брать ответственность за чужие жизни! Какого лешего магический дар Ильи так рано активировался?!
Оборвала бы я эту нить, если бы видела ее? Без сомнений!
Конечно, я никогда не забуду тот страшный выбор, который мне пришлось сделать, но… Сама же за него и отвечу! Однако отдавать своего сына только потому, что Илюшка обладает тем же даром, что и я, не согласна! Священная Пара совершенно точно оборзела!
И да, мне нравился морф. Да, мне было его бесконечно жаль. Я благодарна ему за помощь, и судьба у него страшная… Однако это не я напялила на него радрак! Не мне и платить за его жизнь!
– Как же ты с ним связан, золотце?..
Я внимательно рассматривала сына, но как бы ни старалась, ничего не видела. Немного рассеянное зеленое свечение по всему телу Илюшки, и все… Никаких нитей, уходящих вдаль, ничего.
– Анастейзи, детка, – позвала Интена, входя в спальню.
Спящая в кресле Люси вздрогнула и причмокнула губами, но не проснулась. Тоже умаялась, бедная.
– Давай Илюшку мне. Тебе бы еще поспать…
– На том свете высплюсь, – буркнула я, не пытаясь гасить свое беспокойство и панику. – Тирхан все еще караулит Дариолу?
Интена посмотрела на спящую Люси и покачала головой.
– Нет, я уложила его спасть. Ее светлость сейвеху еще не просыпалась. С ней и детьми все хорошо. Со всеми все хорошо. У вас получилось сохранить их жизни.
– Только окончательно разбудить никого не выходит. Просыпаются на пару минут и дальше дрыхнут! Одна я бодрствую…
Я злилась на собственную беспомощность. На то, как морщился и кривился во сне сын… Готова поклясться, что от боли! Да что ж это такое!
– Анастейзи, ты же знаешь, вы все тогда чуть за грань не ушли. Тирхан…
– Да знаю я, знаю! А сейчас у меня сын за грань собрался, и я ничего сделать не могу!
Интена вскрикнула и в мгновение ока оказалась возле меня. Я не стала противиться ее рукам, сходу начавших щупать сына. Она волновалась об Илюшке не меньше моего.
– Может, это все же зубки?
– Интена, посмотри на него еще раз. Посмотри и вспомни, в каком состоянии была я. Ничего не напоминает?! Я даром своим поклясться готова – Илья связан с морфом и удерживает того, не давая умереть!
***
Королевство Нармад, деревня Лихоманки
Ледяная вода, обрушившаяся на тело, заставила ворона распахнуть глаза.
Мутным от боли взглядом морф окинул пространство. Яркое освещение на краткий миг ослепило его, но все же птица смогла осмотреться. Она находилась в явно наспех и грубо сколоченной деревянной клетке, которая стояла на столе в обветшалом доме прямо напротив окна, в котором брезжил рассвет.
Даже если бы не клетка, сил, чтобы взлететь, у морфа не было. Он сейчас и подняться бы не смог.
И все же Виктран был горд, что сумел помешать Дамруку Нармадскому. Морф знал, что тот, кто напал на герцогиню и людей, спасенных ею – король Нармада.
Память хранила знание о том, что страшный артефакт когда-то был надет именно им. И, в отличие от всех остальных, Дамруку не грозила опасность от радрака. Почему? Ответа морф не имел. За какое преступление получил артефакт на шею, тоже не помнил.
Но лицо этого человека навсегда отпечаталось в его сознании. Как и эмоции, которые поднимались в нем при взгляде на Дамрука. Убойная смесь из отвращения, чувства опасности, омерзения и… обреченности.
Морф жалел лишь об одном: что, получив смертоносный удар, направленный прямо на герцогиню и жрецов, он не пал там же замертво. Или хотя бы не оказался на руках женщины, что смогла бы достойно его оплакать.
Но нет. Он и выжил, и оказался в плену.
Жалкий, едва ощущающий собственную жизнь.
Как вышло, что он все еще жив? Дело в герцогине? Которая, даже находясь далеко от него, продолжала удерживать его измученную душу в хлипком теле?
Виктран не знал наверняка, однако не испытывал благодарности. Здесь и сейчас морф отчетливо сознавал – он проиграл.
Живым ему не выбраться. А уж Дамрук постарается, чтобы его смерть не оказалась ни стремительной, ни легкой.
Этот ничтожный человечишка сорвет свою злость на всех, кто упустил его добычу. И сомневаться в том, что спасенные леди Анастейзи люди и были желанным трофеем Дамрука, не приходилось.
Хриплое дыхание ворона можно было принять за надтреснутый жуткий кашель: когда гортань сжимается болезненным спазмом, и само дыхание причиняет нестерпимую боль.
Сколько он так провалялся без сознания?
Это могла быть все та же веха, конец ночи. Или начало новой вехи – раз уж рассвет брезжит в окне. А могло пройти несколько вех. Виктран не знал наверняка.
Как и не очень понимал, почему все еще жив, и для чего Дамрук привел его в чувство.
Все то время, что морф приходил в себя и осматривался, тем же самым занимался и король Нармада – рассматривал своего пленника.
Один момент показался морфу странным: в небольшой комнате они были только вдвоем. Странным, потому что Виктран откуда-то точно знал, что мерзавец обожает зрителей и тех, кто пресмыкается перед ним, восхваляя любое действие короля. Особенно, когда речь идет о поверженном враге. А морф именно таковым и являлся.
Так почему же они сейчас наедине?
– Живучий… – впервые за долгое время король Нармада заговорил. – Мразь живучая. Или же радрак утратил свои свойства?
Ворон в клетке вздрогнул. Рядом с герцогиней артефакт всегда вел себя иначе, но здесь… в этой клетке… Что будет, пожелай Дамрук испытать силу радрака? Сиплый хрип вырывался из его груди. Морф понимал, что последует за сказанным.
– Лайдер, веди! – громко приказал король.
В голосе Его величества отчетливо угадывалось предвкушение. Он, словно ребенок, которого впервые привели в театр, ожидал представления.
Двери комнаты открылись, слуга Дамрука швырнул на пол человека.
Морф внутренне поморщился, ощутив терпкий запах пота, крови и грязи, и закрыл глаза. Он точно знал, что произойдет дальше.
Однако, как бы ни храбрился, как бы ни настраивался покорно принять боль и как бы ни пытался отдалиться от происходящего, не слушать голос короля, его приказы и стоны смертника у него не получалось.
Он слышал все. Каждое слово, каждый хрип и стон. Мольбу обреченного человека. Его всхлипы и попытки приблизиться к королю Нармада. Морф не видел, но прекрасно слышал, что тот буквально полз, явно желая поцеловать сапоги короля, пытаясь тем самым вымолить свою жизнь.
Виктран знал, что это бесполезно. Но не знал приговоренный. В нем все еще теплились надежда и вера в то, что если он выполнит странный приказ короля, ему сохранят жизнь.
Момент, когда несчастный мужчина, следуя словам Дамрука, открыл дверцу клетки и схватил ворона, стал для морфа взрывом. Прикосновение дрожащей руки молнией прошибло его тело. А дух, что и так едва цеплялся за жизнь, затянуло в водоворот мучительной боли.
Он умирал вместе с пленником Дамрука. И если на второго подопытного смерть обрушилась яркой вспышкой, и ее стремительный приход несчастный и осознать не успел, то для морфа агония растянулась в вечность.
Виктран утратил последние крохи своего «я», утратил разум. Он и так был раздробленным, многого не помнил, но в этот раз все стало гораздо хуже. Морф больше не осознавал себя ни живым, ни мертвым, ни человеком, ни вороном. Он был самой агонией. Его душа страдала, а тело сотрясалось в судорогах. Душа морфа двигалась словно по заколдованному замкнутому кругу, раз за разом усиливая и ускоряя темп мучительных ощущений. И выбраться из этого круга или разорвать его не представлялось возможным.
Сквозь калейдоскоп диких ощущений, какофонии звуков, слившихся то ли с его хрипом, то ли и вовсе с шумом из далекой реальности, которую морф не ощущал, до него доносились голоса… И становились все громче и отчетливее на фоне остального кошмара.
– Ты свет моей души, милый… – шептал ласковый встревоженный голос. – Вернись домой, прошу тебя…
– Где же тебя носит?! – глухо вопрошал мужской. – Лишь бы жив был…
Виктран вслушивался в мольбы женского голоса и, пусть не мог разобрать и половины слов, ему казалось, что боль утихает, гаснет…
Нет, она не прошла совсем, она пульсировала, как огонек в лампадке из видений…
Морф и сам не знал, почему вдруг стал видеть образы в непроглядной раньше тьме… Он видел немолодую, но все еще красивую женщину, от которой словно исходил свет, теплый и такой родной. Она уложила голову на ладони, молясь у лампадки, ее горячий, полный любви шепот наполнял измученное сознание Виктрана…
Огонек в лампадке трепетал, словно от ветра, хоть и находилась женщина в изолированной комнате без окон, и сквозняку неоткуда было взяться.
Морф отмечал все это вскользь… Штрихами, смутными мазками, неясными, но иногда яркими тенями…
Его видения менялись хаотично. В какой-то момент вместо женщины Виктран увидел уставшего мужчину в ходах, разом еще больше постаревшего.
И кто бы морфу ответил, почему он был уверен, что мужчина резко постарел… Поза незнакомца была практически идентична позе ранее увиденной им женщины. Разница была лишь в одном. Мужчина находился в хорошо освещенном кабинете, его подбородок покоился на кистях рук, глаза были закрыты, но губы шевелились, словно у пустоты вопрошали:
– Где же ты? Будь живым, пожалуйста…
Если бы морфу не было так больно, если бы он не плавился в агонии, он непременно бы задался вопросом: кто же эти люди?
Почему он видит их? И почему же ему так хочется опуститься перед молящейся женщиной, до зуда хочется положить свою голову на ее колени и дождаться нежной ласки – поглаживания по его волосам, лбу и щекам, а затем целовать ее ладони?.. Словно так и было когда-то, словно именно так и правильно…
Откуда возникло желание заключить мужчину в крепкие объятья и пообещать, что непременно вернется, что еще не сдался?
«Не сдался?» – эта мысль вялым эхом билась в его сознании, отзываясь новым волнам боли.
Не сдался… сдался… сдался… лся…
Миг, когда его сердце зашлось в припадке, а затем всю его сущность резануло острой болью, огонь в лампадке женщины потух, а мужчина в кабинете схватился за горло, словно больше не мог сделать и вдоха…
Сознание Виктрана померкло. Исчезло все: чувства, мысли… Его просто не стало…
Будто кто-то резко погасил его душу и тело, как свечу…
Он думал так, он был уверен в том, что его больше нет. И, возможно, это последние сознательные мысли перед тем, как его душа предстанет на суд Священной Пары…
Так и было, но всего долю мгновенья, показавшейся измученному болью морфу вечностью… Покой, которого он интуитивно страстно желал, ему в ближайшее время обрести было не суждено…
Яркий луч зеленого света пробился сквозь боль и тьму, преодолевая расстояние и время, прогрыз себе путь отчаянно, яростно, чтобы дотянуться до души Виктрана, пронзить его тело и якорем закрепиться в его сердце.
Это он не дал угаснуть сознанию. Это он продлил его существование и продолжил держать морфа буквально на грани…
Время потеряло свое значение. Виктран далеко не сразу сообразил, что его тело кто-то трогает, сначала с опаской, затем грубо, ломая крылья, вырывая перья…
Боль красной пеленой затопила его существо, но зеленый луч продолжал крепко держать, продолжал удерживать и рассеивать пелену…
Он будто бы звал за собой, требовал сознание Виктрана отделиться от физического тела, дать уставшей душе каплю тепла и спокойствия, чтобы сохраниться, чтобы дать шанс выжить. Звал туда, где нежно ворковала женщина… Ее голос звенел колокольчиком, нежным переливом, лился чарующей мелодией, которую хотелось слушать вечно. Мелодия будто залечивала раны, поглаживала морским бризом, освежая и даря спокойствие…
Виктран не знал, сколько прошло времени в этой неге. Само время исчезло, растворилось в мелодии и ощущении любви.
Но когда мелодия стихла, и женский голос зашелся в тревоге и бессильных слезах, Виктран встрепенулся. Все его существо прошило множеством острых игл. Тревога, злость и ярость чужого и далекого голоса будто стали его собственными.
Он злился вместе с той женщиной, плакал вместе с ней и страстно чего-то желал. Чего же?
В момент, когда морф понял, что означает зеленая яркая нить, его сердце пропустило удар.
Чужая магия, детская… Его на грани жизни и смерти удерживал необученный одаренный, совсем еще дитя. Удерживал во вред себе. И это голос его матери звучал в сознании Виктрана. Ее боль и страх прошивали его иглами.
Ребенок…
Чужой? Или сын?
Виктран подумал о том, что если дитя удерживает его душу, значит, они связаны… Значит, они семья… А если так, то…
Нить необходимо оборвать! Немедленно!
__________________________________
17 - Храм Знаний Священной Пары – учебное заведение, в котором обучаются отмеченные богами люди, которые впоследствии станут жрецами и жрицами. В него принимают с любого возраста, при этом будущий жрец может как проживать на территории храма, так и посещать только занятия, возвращаясь к семье на ночь или на выходные.