Глава 17

Столица Империи была самородком среди всех городов континента. Ни одна страна не вложила в свое убранство и архитектуру столько средств, сколько выделил на преображение города нынешний император Дарем. Среди прочих недостатков у него был еще один наиболее яркий — и это безумная любовь к роскоши. Все, что его окружало, непременно должно было сверкать, сиять, полыхать драгоценным блеском и вызывать у смотрящего на все это пошлое великолепие неуемную зависть.

Город постоянно расширял свои границы, обзаводясь новыми районами, развивая торговлю и сферу услуг. Именно поэтому на улицах появлялись все новые здания, в которых организовывались магазинчики, кафе, мастерские и ателье, бани, игорные дома и джентельменские клубы по интересам, где этими самыми интересами были занятия, направленные, в основном, на удовлетворение самых примитивных человеческих потребностей.

Знать обожала своего императора, который щедро тратил налоги нищих на развлечения богатых, а потому всецело поддерживала своего правителя не только в делах развития столицы и процессов ее самоуправления, но и любых других, в том числе и политических целях, как внутри страны, так и на внешней арене. Если в других государствах правящей династии союз аристократов чаще противодействовал, то у императора Дарема со своей знатью была полная идиллия. Они существовали в отличных отношениях и в полном взаимопонимании.

И, хотя столица была образцом для подражания всем прочим городам континента, без нищеты и разбойного мира она не могла оставаться полноценной. Низшие слои и негодяи тоже были частью пищевой цепи большого города, кто-то же должен марать свои руки и честь, пока аристократия разыгрывает из себя праведных. Именно поэтому наряду с благополучными районами, цветущими площадями и развивающимися предприятиями в столице также существовали и трущобы, в подворотнях которых устраивались черные рынки с не самыми законными сделками: торговля людьми, краденным; наем убийц или воров; спекуляции с ценной информацией.

По темной мостовой бедного района столицы шел высокий мужчина в длинном холщовом плаще. Его голову покрывал глубокий черный капюшон, хотя лица его и так было не разобрать из-за маски, доходящей до самых глаз. Потертые сапоги из грубой кожи ступали по шероховатой брусчатке почти бесшумно, словно он не человек был вовсе, словно он тень. На первый взгляд, оружия при себе он не имел, но какой наемник будет разгуливать по городу с мечом наперевес, привлекая внимание стражников. Тень должна всегда быть неприметной.

Несмотря на свое явно подозрительное обличие, наемник не стал объектом косых взглядов, потому что таких, как он, здесь было великое множество. Это была теневая сторона большого города, где велись такие же темные дела. Воин свернул за угол и прошел узкую улочку до самого конца. Во дворе позади небольшого трактира он отыскал дверь черного входа и скользнул за нее.

В таверне было шумно, похоже, какой-то пройдоха вытащил счастливый билет и теперь пропивал свалившееся с неба богатство в самом гнилом заведении этого города. Крик стоял оглушительный и сопровождался не менее громкими восклицаниями его собутыльников, которые все до единого клялись угощавшему в вечной дружбе, даром что вечность эта измерялась не временем, а скорее количеством серебряных монет в кармане последнего.

Толстый и дорого одетый мужчина не вписывался в местное гнилое убранство с почерневшими от грязи и сырости стенами, переломанными в шумных попойках табуретами и царящей всюду убогой нищете. Он пил стоя, постоянно поднимая тосты за свое великолепие и прочие достоинства, а потом снова опрокидывал бокал один за другим под общие лживо-льстивые приветствия. Поросячьи глазки сияли чувством собственного превосходства и требовали еще большего поклонения от собравшихся вокруг нахлебников. За щедрое угощение третьесортные людишки готовы были воздать ему как должное, поэтому не скупились на бравые эпитеты.

Куртизанки так и липли к самому уродливому представителю мужского пола, выставляя напоказ оголенные груди и бедра. Их вульгарно стянутые корсетами тела бугрились обвисшими жировыми складками, что вызывало скорее отвращение, чем желание. Давно уже не юные проститутки нарочно не замечали более привлекательных, но абсолютно нищих, кандидатов. Где это видано, чтобы в местах, подобных этому, любовью и сифилисом одаривали за красивые глаза?

В общем, это была очень гармоничная картина, где каждый действующий персонаж заслуживал той роли, которую исполнял.

Наемник присел в дальнем углу и жестом велел трактирщику принести ему пива. Хозяин низкопробной таверны привык к таким вот командам от клиентов и с наплевательским видом кивнул, наливая в кружку пенный напиток. Мужчина поднес выпивку скрытому тенями помещения и капюшона наемнику, поставив перед гостем. Широкоплечий посетитель выложил на стол горсть монет самого низкого достоинства, каким обычно и расплачиваются в подобных заведениях, но к пиву не притронулся. Трактирщик, реагируя все так же аморфно, забрал деньги и пошел обратно за стойку. Он за свою долгую жизнь в темном районе столицы напрочь вытравил из себя ген, отвечающий за любопытство. Деньги не пахнут, а любопытство с безопасностью часто лежат на разных чашах весов. Только дурак тут не расставит приоритеты в правильном порядке.

— Давайте! Набивайте свои животы, пока я добрый! Скоро такие чудесные вечера будут моим частым развлечением, и вы пейте за мою удачу, пройдохи! Так и быть, не забуду вас, когда примерю на себя герцогский камзол! А-ха-ха-ха!

— Ты уж про нас не забывай там, твоя светлость! — кричали с мест те самые пройдохи и хохотали над возгордившимся боровом. — Мы все же столько раз помогали тебе с твоими делишками, кто б еще сделал для тебя эту работенку?!

— Лайонел, ты ж не просто богачом станешь! Герцогиня Юга, говорят, женщина божественной красоты!

— О, да-а-а! И я стану владельцем этой богини! — в свинячьих глазках горел похотливый огонь.

Мысленно он бесконечно прелюбодействовал с обещанной ему императором женщиной. Сальные мысли порождали еще больше желания. Лайонел злорадно рассмеялся, обличая всем присутствующим, насколько он доволен своей жизнью.

— А я слыхал, что она с норовом! — раздалось с другого конца стола.

— Да плевать я на этот норов хотел! — снова закатился во всю глотку Лайонел, что аж из его рта во все стороны полетели ошметки пережеванной пищи. — Будет ползать у меня в ногах и полировать мой орган, пока не скажу перестать! Так ее спесь очень быстро пройдет, очень быстро! А-ха-ха-ха!

Новая волна истерического смеха заполнила пространство под потолком, а потом туда же взлетел и звон бокалов, ударяющихся друг об друга. Теперь все пили за смелость похабных мыслей, высказанных глупцом вслух. После этого тоста радостная попойка завершилась. Концентрация алкоголя в организме толстяка долго копилась до валящих с ног значений, а когда этот момент настал, толстяк поднялся с места, расплатился и вышел в ночь.

Его грузное тело мотало по узкому переулку от стены до стены, однако это нарушение координации, похоже, никак не расстраивало Лайонела. Он бывал здесь столько раз, что способен найти дорогу к дому в почти бессознательном состоянии, да еще и с завязанными глазами, что для него потеря координации?

Тишина стояла гулкая, в которой звук собственных неверных шагов слышался единственным источником шума. Лайонел, все еще пребывая в прекрасном настроении, бормотал себе под нос, как будет получать удовольствие от герцогини Юга, шел вперед, пока не ударился в стену. На мгновение толстяк даже растерялся, как это он мог сбиться с пути и наткнуться на преграду. Сальная улыбка расползлась по его физиономии, когда он решил, что всему виной обнаженное тело Агаты де Кано, представшее перед ним в самых похабных мыслях, но уже через мгновение интуитивно насторожился.

Инстинкт самосохранения сработал четко. Как у свиньи перед забоем. Лайонел поднял взгляд и, побелев от страха, обнаружил, что у этой самой стены есть глаза, которые источают ледяную, уничтожающую злобу.

— Ты кто? Что тебе нужно?! — поросячьим визгом прокричал Лайонел, попятившись назад. — Приказываю тебе остановиться! Я будущий герцог Юга!

— Это вряд ли, — с дьявольской улыбкой на устах выдохнул наемник и безжалостно проткнул сердце негодяя клинком.

Маленькие поросячьи глаза неестественно расширились, когда в последний миг своей жизни Лайонел Гарнс узнал в своем убийце великого герцога Севера. Он собирался выдохнуть проклятье, но так и умер, с полными бранью легкими. Убедившись, что толстяк больше не поднимется, Элиас сорвал с его пояса кошелек с деньгами и отправился прочь.

«Ты свободна, Агата де Кано», — подумал Элиас, впервые ощущая тепло в оледеневшей напрочь душе. Сегодня он освободил от тисков не только ее сердце, хомут на его тоже был ослаблен.

* * *

Герцог просчитал все наперед, заранее подготовив сценарий, а потому утром следующего дня по столице разнесся слух, что Лайонел Гарнс был убит разбойниками в подворотне бедного района с целью наживы. Версия подтвердилась очень быстро, как только опросили его вчерашних собутыльников, которые все как один утверждали, что Лайонел сорил деньгами налево и направо, не раздумывая при этом над собственной безопасности. В доказательство — отсутствие кошелька на теле убитого.

Позже вскрылось и то, что Гарнс не случайно захаживал в такие непотребные места, а для того чтобы проворачивать какие-то темные делишки там, куда не достает зоркий глаз имперской инспекции. Те, кто преданно пил вместе с Лайонелом в ту ночь и клялся ему в истинной дружбе, с большой охотой выложили следователям и то, что было, и то, чего не было, окончательно опорочив имя мелкого государственного служащего перед всей столицей.

Император был в ярости, купившись на представление вместе с остальными. Однако этот опыт его не остановил. Такой расклад еще больше заводил позабавиться издевательствами над герцогиней. Тогда он написал Агате письмо с самыми проникновенными соболезнованиями и в нем же объявил, что подыскал нового жениха и ждет их свадьбы сразу после Фестиваля урожая. Император во всех вдохновенных выражениях рассказал племяннице обо всех выдающихся заслугах капитана городской стражи, хотя последний не нуждался в каких бы то ни было представлениях.

Редкостная мразь как внешне, так и внутри. Капитан Моррис Фад в столице был известен каждому своей репутацией конченого ублюдка. Пользуясь своим положением и данной им властью, капитан стражи брал и зачастую сам вымогал взятки, угрожал, подстраивал обвинения для ареста неугодных ему людей, которых было очень много ввиду вспыльчивого характера Фада. Он и его такие же беспринципные подчиненные держали в страхе торговые районы столицы и малые предприятия на ее территории. Разумеется, к аристократам он не лез, отлично понимая границы дозволенного, но Фаду вполне хватало той наживы, которую он имел.

В свободные от забот часы капитан стражи проводил в борделях столицы. Он был знатным любовником, несмотря на свою отталкивающую внешность и омерзительный характер. Именно эта часть его биографии всегда была на слуху, потому что являлась самой чудовищной из всего списка «заслуг». Фад славился тем, что яростно избивал своих любовниц, иногда даже до такой степени, что женщина оставалась инвалидом. В момент сексуального возбуждения его психика отключала любые запреты, и тогда тело творило безумные вещи. Он насиловал, бил, унижал — делал все, чтобы самым наглядным образом показать свое превосходство над женщиной, и никто никогда не мог ему возразить.

С точки зрения закона, Фад был неуловим, ведь все объекты его издевательств были проститутками, а проституция, как везде и пускай только для вида, сама по себе была под запретом. Получается, хозяин подобного нечестивого заведения не мог заявить о бесчинствах клиента, а даже если бы мог, то кому бы он пошел жаловаться? Случайно не капитану городской стражи? Именно поэтому все просто закрывали глаза на дикого пса Фада, позволяя ему и дальше издеваться над куртизанками, радостно пересчитывая щедрую оплату, которую он оставлял в качестве оплаты.

Спустя несколько дней Элиас «приехал» в столицу официально. Он вошел в тронный зал под восторженные приветствия императора, который, по всему, был очень доволен текущим положением дел. Дядя даже обнял племянника, показывая родственную любовь. Герцог остался так же холоден, как и всегда.

— Ну что ты такой угрюмый, дорогой племянник?! — воскликнул император, по привычке ударяя в ладони. — Жизнь прекрасна, как ни крути!

— Рад, что Ваше величество находится в отменном настроении, не это ли прямое свидетельство о хорошем состоянии дел в империи? — с каменным лицом произнес Элиас, но уголок его губ все же небрежно дрогнул вверх.

— На самом деле, герцог мой, ты очень даже прав! Но есть немаловажное дополнение к твоему мнению. Радость мне доставляет не только состояние дел в нашей стране, а, прежде всего, счастье моих замечательных племянника и племянницы! — неприкрыто лгал он и жестом пригласил Дарема на открытую террасу, где все уже было готово для чаепития.

Элиас опустился в кресло сразу после того, как император занял свое. Манеры и этикет были безукоризненно преподаны наследнику герцогства с юных лет.

— У вас две племянницы, позвольте напомнить.

— Вечно ты занудствуешь, Элиас. Отлично же знаешь, что я совершенно очарован герцогиней де Кано и ей отдаю свое предпочтение! — рассмеялся император. — Младшая дочь Южного герцогства слишком далека от меня, не без стараний Агаты, кстати.

— Вы успеете насладится общением с младшей племянницей, когда Аделин де Кано примет титул. Полагаю, до свершения этого события осталось меньше года?

— Не торопи время! — закатил глаза император, словно был недоволен словами Элиаса. — Я еще не успел насладиться общением с моей старшей племянницей. Она ведь мне как дочь. Видишь, я даже со всей заботой намереваюсь устроить ее судьбу. До тебя, должно быть, доходили слухи, что тот кандидат в мужья, которого я выбрал для нее ранее, погиб от ножа разбойника?

— Читал об этом, — не повел бровью Дарем, хладнокровно глядя в глаза императора.

— Жизнь, к сожалению, бывает богата и на плохие события. Но разве смерть Гарнса может стать поводом отказаться от счастливой замужней жизни? — император ехидно хохотал, наслаждаясь своей новой задумкой. Элиас не реагировал, что еще больше забавляло психопатичного монарха. — В нашей прекрасной и богатой на талантливых мужей стране уж найдется несколько достойных герцогини Юга. Я хорошо усвоил урок, который преподала мне судьба, и на этот раз выбрал того, кто не распластается бесформенной массой перед пришедшим за наживой разбойником! Новым герцогом Юга станет…

— Ваш величество! Капитан городской стражи Мориус Фад!.. — раздался громкий крик, когда двери распахнулись, и за ними показался один из стражников.

— Какого черта ты вламываешься, когда я принимаю у себя своего любимого племянника?! — возмутился император, устремив на бесцеремонного воина жаждущий крови взгляд.

Стражник упал на колени и сложил руки в молитвенном жесте, однако продолжал бормотать что-то бессвязное.

— Что у тебя там?!

— Ваше величество, прошу меня простить, я, как только узнал эту новость, сразу побежал к вам, чтобы доложить! Капитан Мориус, он мертв!

— Что?!!! — рявкнул монарх. — Как это произошло?

Стражник замялся, переводя взгляд с взбешенного императора на абсолютно спокойного Дарема, как бы намекая первому, что не решается говорить в присутствии второго.

— Говори, — строго выплюнул монарх, не обращая никакого внимания, что на лице Элиаса играет злорадная улыбка.

— Капитана стражи сегодня утром нашли в борделе с перерезанным горлом.

— Кто это сделал?

— Никто не знает, Ваше величество… — вполголоса, трусливо озвучил слуга.

— Какие-то проблемы с безопасностью в столице? — безучастно спросил Дарем, отпивая свой кофе.

— Похоже, есть какие-то проблемы с чрезмерной болтливостью моих подданных… — пробормотал император, внутренне полыхая от гнева из-за сорвавшегося плана.

Разумеется, теперь император уже не думал о случайном совпадении этих двух смертей, даже зная наверняка, что улик тут не найдет и самый опытный следователь. Его злость неожиданно сменилась предвкушением новой не менее захватывающей игры. Он ухмыльнулся сам себе и мгновенно сменил тему, словно ничего и не произошло минуту назад. Поразительно, как легко император мог начать пир на могиле еще не остывшего капитана стражи.

— Выглядишь уставшим. Похоже, прямиком с границ?

— Да, пару дней в гостях у Вашего величества, и восстановлюсь.

— В гостях? Ну что ты, мой дорогой племянник! Ты дома! Разве мы чужие друг другу? Нет, значит, и дом у нас один, и права на него тоже.

Элиас ничего не ответил, не желая подыгрывать нарочно высказанной в таком абсурдном контексте лжи императора. Разве не все его действия направлены, чтобы любой ценой увековечить власть в своих руках? О каком равенстве мог говорить тот, кто извел со свету своих родных брата и сестру притом самым жестоким и кровавым способом ради единоличного права на трон?

— Так вот, сегодня я устрою в твою честь светский вечер в тесной дружеской компании. Не зови свою невесту, думаю, тебе сейчас не нужны какие-то серьезные отношения, вполне хватит легкого флирта и ночи без обязательств. А невеста твоя пускай побережет до свадьбы свое целомудрие.

Герцог не стал возражать энтузиазму императора, отлично зная о бесполезности этого занятия. Однако он обладал достаточной волей, чтобы не становиться участником этих игр. Поэтому когда столы наконец были накрыты, а аристократы за ними собраны, Элиас поужинал и откланялся. Минимально необходимые нормы приличия были соблюдены, а потому никто не мог бы обвинить герцога Севера в неуважении к императору

Элиас пришел в свои покои уставший. Он выслеживал этого ублюдка несколько дней, чтобы все тщательно спланировать. Организовать и исполнить убийство такого видного человека, как Моррис Фад, было делом непростым, ведь тот всегда находился в окружении своих верных подчиненных. Элиасу не нужны были свидетели и тем более шумиха вокруг этого события. Он должен был устранить вставшего на пути Агаты к свободной жизни, а не совершить убийство века. Лишний ажиотаж мотивирует представителей закона искать нарушителя ревностнее, особенно, когда жертва при жизни была близкой к императору персоной.

К безошибочному исполнению задуманного плана обязывал еще и тот факт, что теперь император поймет: оба убийства были неслучайны, и оба имели одну цель. Убийца бросал вызов лично императору, устраняя кандидатов в мужья для Агаты де Кано. Это была игра, которые так любил монарх, но она была первой, что проходила не по его правилам и не ради его удовольствия. Ошибки быть не должно. Следов тоже. Все, чем мог довольствоваться император — это лишь бездоказательное знание, кто убийца и зачем, а потому Элиас не мог оставить хоть одну зацепку, позволяющую обвинить Агату.

Герцог неторопливо принял ванну и затем сразу отправился спать. В комнате было темно, но Элиас отлично видел в темноте, давно выработав инстинкты охотника по долгу службы у северных границ своих владений. Его мускулистое тугое тело осталось обнаженным, лишь вокруг бедер было обернуто полотенце.

Герцог остановился на границе света и тени, а потом холодно произнес в пустоту:

— Зачем ты здесь?

Из темноты в распахнутом шелковом халате, под которым виднелось соблазнительное женское тело, вышла графиня Верес. Она весь вечер неоднозначно намекала Дарему о своей увлеченности им и желании скоротать ночь в его объятиях, а теперь явилась выразить намерения свои прямо. Женщина в возрасте лет сорока пяти, подтянутая и весьма привлекательная без какого-либо смущения предстала перед Даремом. Она смотрела на герцога кокетливо и в то же время стеснительно, нарочно вызывая интерес мужчины напускной робостью, желающей отдать свою невинность только ему. Дарем не реагировал, пока графиня очень удобно не решила, что это своеобразное поощрение к дальнейшим действиям.

Раз уж герцог вознамерился играть в неприступного даже тогда, когда они остались наедине и притом почти без одежды, Сабина была не против взять ведущую роль на себя. К чему гордость, когда перед тобой лучший мужчина империи, одной мысли о котором достаточно, чтобы забыть про существование всех прочих представителей сильного пола. На фоне умопомрачительного Элиаса Дарема все остальные казались едва ли не жалкой пародией на мужчину.

Графиня подалась вперед, желая коснуться упругих мышц его груди, но ее утонченная рука тотчас была брезгливо отвергнута. Этот категоричный жест не остановил ее намерений, тогда Сабина бросила в ход более весомые аргументы. Приблизившись вплотную, она скинула с себя тонкий халат, оставшись нагая, и спросила:

— Ну что, нравится?

Элиас даже не мазнул по ней взглядом, явно из-за уверенности, что ни одна женщина или даже все разом не смогут превзойти Агату де Кано, как бы отчаянно ни пытались. В его взгляде было столько сочувствия и одновременно пренебрежения, что графиня тотчас почувствовала себя третьесортной шлюхой, достойной обслуживать лишь вшивую и грязную матросню.

— Какого черта ты так высокомерен, Элиас Дарем?! — заверещала графиня, оскорбленная его поведением.

Герцог Севера сделал то, что умел лучше всего, — проигнорировал ее присутствие. Взяв свои вещи, он вышел прочь. Сон все равно сняло как рукой. Нет, не из-за глупой выходки графини Верес, а потому что он снова обратил свои мысли и чувства к Агате де Кано, бессознательно воскрешая в памяти их запретную близость в замке Повелителя облаков.

Ночь так и прошла в череде воспоминаний и зыбкой дремы, но даже это беспокойное состояние гораздо приятнее, чем ласки самых искусных куртизанок. Наутро император первым делом велел пригласить герцога к завтраку, сгорая от любопытства, удалась ли ему эта игра с самообладанием Дарема. Он отчаянно желал услышать о своей безоговорочной победе.

— Как тебе понравилась графиня Верес, а? — заговорщицким тоном спросил император, надкусывая свежий хлеб с куском запеченного окорока.

— Так это вашим стараниям я обязан бессонной ночью? — скользя взглядом по утренним сводкам в газете, безразлично спросил Элиас и сделал глоток черного кофе.

— Что-то ты не особенно счастлив, говоря это! — расхохотался монарх, явно довольный ситуацией.

— От нее было слишком много шума, Ваше величество, — все в той же манере отвечал герцог.

— О, Небо, ты разве не знаешь, что нужно делать с шумными женщинами, чтобы они присмирели — раздвинуть им ноги и вставить поглубже!

— А, так вы об этом? — хмыкнул Элиас, методично лишая императора надежды на то, что тот победил в своей же игре. — Женщины подобного сорта меня не привлекают. Думал, вы знаете.

По мелькнувшей в глазах злости было видно, как внутри взбешен император. Он-то надеялся на иное развитие и исход. Однако теперь уже ему ничего не оставалось, кроме как скрыть все следы негодования и искать новую возможность для исполнения своих маниакальных идей.

— Ты слишком привередлив, мой дорогой! Это ведь графиня Верес! Поговаривают, что она так стонет в постели, что можно излиться, лишь слушая эти всхлипы! — во весь голос и привычно неестественно рассмеялся монарх, поучая ничего не смыслящего племянника.

— Ваше величество, думаю, искать мне партнершу для плотских утех занятие бесполезное, — с выражением полного безразличия к перечисленным достоинствам графини произнес Дарем.

А потом вдруг его взгляд сделался пугающим, хищным, смертоносным, будто он был готов наброситься на любого, кто посмел ставить под сомнение его веру: человека, зверя, бога — неважно. Важным оставалось лишь то, что Дарем в этот миг совершенно однозначно предупредил — за свое он не просто будет сражаться — он победит, чего бы то ни стоило. После такой демонстрации своих намерений следующая фраза прозвучала как клятва. Интуитивно стало ясно, что все было лишь ради этой фразы.

— Для меня в этом мире существует только одна женщина.

Напряжение в воздухе достигло своего апогея. Император иначе взглянул на своего племянника, прежде ничего не подозревая о том, что воспитанный и молчаливый герцог Севера таит в себе скрытую стихию, попадать под сметающую волну которой не осмелится даже безумец.

— Ты слишком скучный, Элиас! — разочарованно махнул рукой император, а сам ехидно улыбнулся, вспоминая, как однажды ему все же удалось сломать гордыню племянника. Он до сих пор наслаждался тем, что обрек Дарема на ночи с ненавистной герцогиней де Кано, и что племянник до сих пор проклинает то время. Желая позлить герцога еще больше, он озвучил: — Уверен, Шарлотта Нельсон высоко оценит твою преданность! Ах-ха!

* * *