Глава 8

Агата в этот вечер была одета в платье из нежно-голубой парчи с тонким серебристым тиснением в виде абстрактного паттерна. Верх платья имел закрытый крой, консервативный, которому обычно и следовала герцогиня Юга в своих нарядах. Воротник обнимал ее изящную шею, продолжаясь той же точеной строгостью на плечах. Рукава не допускали никаких отделок, были обычного зауженного типа, но края манжет соединялись выделяющимися на фоне строгой сдержанности застежками из увитого серебром топаза. Ворот имел вырез, так эффектно демонстрируя сексуальность этого женского тела в одном маленьком незакрытом участке в зоне декольте. Вся чрезмерная целомудренность была сражена этой безупречной картиной, притягивающей и распаляющей желание.

Подол ее платья струился от женственных бедер, несколько расширяясь книзу, напоминая бутон каллы. В отличие от столичных модниц, герцогиня Юга никогда не использовала в своих нарядах пышных юбок, считая их непрактичными и, более того, так ей неподходящими. Агата не переносила вульгарность и глупость, категорично избегая их посредством строгости или даже простоты. Агата в своем изысканном и архаичном стиле очень выделялась на фоне чересчур оголенных плеч и шелковых копен подола, но тем и завораживала.

Своими чрезмерно закрытыми нарядами герцогиня де Кано вызывала огромное количество сплетен и пересуд. С языков не сходили слухи о том, что тело главы Южных земель настолько обезображено, что она прячет его за плотными тканями даже у себя в герцогстве, не допуская облегченные наряды и в летнее время. Разумеется, Агата не обращала на пустую болтовню никакого внимания. Ее не заботили слова тех, чьи имена она очень скоро сотрет из своей памяти и никогда больше не вспомнит.

Волосам Агата уделяла особое внимание, всегда собирая их в прически. Природная густота и их жемчужный цвет и так притягивали взгляды окружающих, а распущенные по плечам и спине волны внесли бы резонанс в строгий образ герцогини. Зато прическу можно было украшать аксессуаром, как это было сделано сейчас. Рози стоило это получасовых уговоров, чтобы наконец добавить несколько шпилек с топазами в дополнение к фурнитуре платья из того же комплекта, а также серьгам и подвеске.

Герцогиня де Кано вошла в зал в сопровождении своего мага. Ее голубые одежды соответствовали цветовой гамме одежд Иевоса, который из-за своей благодатной ауры казался скорее небожителем, чем только лишь магом без титула и рода. Поверх белой рубашки на маге был одет удлиненный камзол с откидным воротником и без пуговиц, который опоясывался широким ремнем из бело-перламутровой кожи. Рукава камзола до локтя были свободными, а вот от локтя продолжались уже зауженным кроем из того же материала, что и пояс. В местах перехода от ткани к коже располагались серебряные наручи с витиеватыми узорами и инкрустацией топазами. Такие же аксессуары имелись в области ниже колен, аккурат на краях сапог из тончайшей белой кожи.

На правом плече архимага с помощью серебряного аграфа крепился плащ из голубой парчи, той самой, которая использовалась при пошиве платья для герцогини. Неизменным атрибутом оставался медальон главы магической ассоциации Юга, который Иевос носил на тонкой цепочке на шее. Его длинные пшеничные волосы, верхняя часть которых была собрана в пучок на затылке, как и прежде, оставались послушно прямыми и струились жидким шелком до самой талии.

Красота этого мужчины была какой-то безликой, какой-то бесполой, какой-то бестелесной, кажется, именно такой красотой и должен был обладать бог, не так ли?.. Великий маг Юга произвел неизгладимое впечатление на собравшихся. Женщины негласно устроили соревнование, в чьей же постели он окажется раньше всех прочих. Их не одолевали сомнения, что подобное произойдет, непредсказуемым оставался только вопрос очередности.

— Иевос, ты получил ответ от Рина? — тихо спросила герцогиня, войдя в бальный зал под руку со своим магом.

— Да, ваша светлость, — расслабленно улыбался Иевос, чтобы своим видом не показать серьезность их разговора, который Агата так невовремя затеяла.

— Когда они прибудут? — снова спросила она, в отличие от Иевоса плевавшая на то, что подумают о них все эти лживые аристократы, которые до смерти ей надоели.

— Рин убежден, что их следует ожидать уже вначале следующей недели.

— Это хорошо. За это время тебе нужно будет очень постараться, чтобы создать сосуд для магии бестий.

— Если бы нам удавалось больше времени посвящать работе…

— Иевос, я же говорила тебе, чтобы ты спокойно работал, тут же не поле боя, с этими монстрами я как-нибудь сама бы справилась. Тем более, что ты зачаровал каждый драгоценный камень на моих украшениях.

— Ваша светлость в последнее время слишком часто рискует собой, а еще получает магические травмы от собственного дара, которые имеют большой шанс на необратимые последствия, — глядя вперед все с той же легкой улыбкой на губах произнес он. А потом чуть тише добавил: — Я здесь для того, чтобы ты была в безопасности, насколько это возможно, а исследования могут подождать. В конце концов, мы можем вернуться на Юг, достичь своей цели, а потом снова приехать в герцогство.

— У меня нет столько времени. Скоро осень и фестиваль урожая. Эстафета мероприятий перейдет к нам. Как прикажешь мне успеть все сразу в таком случае? Да и Адель уже очень соскучилась, она слишком одинока в последнее время.

— Ты сейчас стараешься ради нее…

— Я должна не только заботиться о ее будущем, но и дарить ей свою любовь, чтобы этот ребенок вырос в счастье, понимаешь? Дети, которые страдают… разве могут они, повзрослев, быть хорошими людьми и правителями?

— Ты же смогла, — как всегда в прямой подаче высказался Иевос.

— Я не правитель. Всего лишь фальшивка, которой не нужно завоевывать власть и прокладывать себе дорогу силой.

— Ты всегда слишком самокритична, моя госпожа.

— А ты слишком часто поднимаешь эту тему.

— Потому что я не хочу, чтобы вы останавливались.

— А если я устала бежать, Иевос?..

— Если устала — отдохни. Необязательно все делать самой. У тебя есть мы, твой магический круг, — сжимая ее руку в своей, процедил маг.

— Знаю, потому могу смело смотреть вперед все эти годы. Мне не хотелось бы загадывать на будущее, потому что в настоящем мы не можем действовать безрассудно.

— Дождемся Рина, а дальше сделаем так, как вы и сказали. Мы всегда доверяли вам, и в этот раз не будет никаких исключений, — снова перешел на беспрекословно уважительный тон Иевос, когда подвел Агату к уже ожидавшим ее императору и герцогу.

Наконец, оба герцога заняли свои места перед его величеством и склонили головы для приветствия. Император лучезарно улыбался, явно довольный тем, что этим двоим опять приходится терпеть общество друг друга. Сегодня он решил добавить зрелищности этому вечеру и усилил магическое влияние своего кольца ненависти. Камень в его перстне наливался чистым фиолетовым светом, аккумулируя магию и направляя в первую очередь на герцогиню. Император удивлялся, как она может выносить это колоссальное количество ненависти в своем сердце, как может еще дышать.

Элиас мгновенно почувствовал новую дозу презрения к женщине, мысли о которой не выходили из его головы последние два месяца. Из того ночного бормотания Агаты он понял, что император не поскупиться ничем для достижения своей цели, а потом еще эта необузданная страсть герцогини, которая была явно навеяна не ее собственными желаниями. Элиас вдруг понял, как должен действовать, чтобы не дать императору и шанса на успех. Почему бы не обратить свою ненависть на того, кто ее действительно заслуживает? Вот тогда герцог предоставил волю эмоциям, его глаза налились кровью. Император лишь радостно улыбнулся такой желанной реакции Дарема, даже не подозревая, к кому она обращена на самом деле.

Агата тоже выдала себя, пусть и несколько сдержаннее. Хотя ее презрение всецело было направлено на стоящего рядом Элиаса, она впервые спросила себя, что именно так разозлило ее в этот момент? Не одна ли это магия кольца императора? Слишком уж стихийно и беспричинно возникли такие сильные чувства, при всем том, что между ней и Даремом было достаточно поводов для подобной реакции, но и уравновешивающих поступков было теперь не мало… В том как раз и спор, что истинное презрение должно носить стабильный характер, а не совершать кульбиты да прыжки. Император совершил ошибку, давая умным людям пищу для размышлений. Информация, даже минимальная, в сообразительных умах может стать большой угрозой.

Довольный своей игрой, император позволил герцогам подняться с колен, но, когда те уже собирались разойтись по разным сторонам, он весело заявил:

— Ох, дорогие мои герцог и герцогиня, прошу, выполните мою прихоть. Хочу, чтобы вы сегодня провели вечер подле меня. Мы так редко видимся, а ведь все-таки одна семья.

— Как того пожелает его величество, — сглатывая желчь, холодно ответил герцог.

Агата не произнесла ни слова, но почтительно кивнула головой.

— В таком случае, порадуйте всех нас собравшихся своим танцем. Всякий ваш современник и, уверен, еще многие будущие поколения будут превозносить великолепное умение в танцах моих племянника и племянницы! Обычно я наслаждаюсь этими выгравированными движениями, когда вы составляете разные пары, почему бы вам не стать единым целым хотя бы раз: сегодня и для меня?!

Пока император злорадно хохотал новому удавшемуся плану, герцогу и герцогине ничего другого не оставалось, кроме как покориться. Они встали напротив друг друга. Элиас предложил Агате руку, и она вложила в нее свою. Музыка мелодично разлилась по всему залу, приглашая присутствующие пары пуститься вместе с ней в чарующие своей грацией па. Элиас положил ладонь на тонкую талию герцогини, а она едва коснулась его плеча, позволяя вести ее в такт музыки. Даже когда герцог был закован в цепи, она ощущала его мощную ауру, подобно жертве дрожала перед хищником, но сейчас, сейчас все было по-другому. Агата понимала, что пожелай этого герцог, он раздавит ее одним мизинцем, и никто не сможет возразить его авторитету. Она лично убедилась в его могуществе на прошедшем рыцарском турнире, а особенно когда увидела в бесстрашном противостоянии с теми монстрами в Киресе, и теперь на подсознательном уровне уже не могла так же беспечно вести себя с ним. В его руках она должна была продолжать играть роль бездушной куклы, но только теперь Агате все труднее было не показать своих чувств, какими бы абсурдными они ни были.

Агата смотрела в его серые глаза без тени вины за то, что сотворила с этим мужчиной. Она не собиралась раскаиваться в том, что совершила. Все его неудобства в любом случае ничего не значили в сравнении с тем, какую цену заплатила бы Аделин, если бы Агата не согласилась на игру императора. Даже в такой ситуации она снова не брала в расчет собственные чувства, а ведь ей пришлось пройти через еще большее унижение, чем герцогу. Та, которая до свадьбы должна была оставаться чиста и физически, и духовно, пила мужское семя по собственной воле и применяла все свои женские чары, чтобы насильно заставить мужчину возбуждаться и извергаться.

Она вспоминала. Он вспоминал. Касаясь друг друга сейчас, каждый из них не мог не вспоминать прежних прикосновений. Агата видела перед собой беспомощного зверя, загнанного в клетку, но сопротивляющегося до последнего усилия.

Следы от оков узника исчезли, будто их и не было вовсе. Агата применила чары, чтобы устранить хотя бы физические увечья герцога. Разумеется, после использования этой запретной магии она еще неделю кашляла кровью, но Агата не могла оставить на его теле следы истязаний. Герцогиня знала, что из-за этих воспоминаний он будет преследовать ее и может сотворить нечто худшее, чем даже император. Откровенно говоря, ей было плевать, что станет с ней, куда важнее сохранить благополучие Аделин. Этот несчастный ребенок не должен больше испытывать горестей в своей жизни, и долг Агаты — позаботиться об этом. Она знала, что с самого детства является лишь расходным материалом для своей семьи, не имея никакой кровной связи с императорским родом, поэтому точно не питала иллюзий относительно безоблачного будущего.

Агату с самого детства приучали к тому, что у нее никогда не будет положения и власти, какие будут дарованы Аделин благодаря происхождению. Отец не особенно считался с чувствами старшей дочери, ведь именно Аделин была тем ребенком, который дал ему все необходимое в жизни: славу, уважение, титул. Это естественно, что он любил ее больше той, которая своим появлением на свет оставила ему лишь горечь потери и ничего кроме.

После того как музыка стихла, Агата поклонилась Дарему и, чувствуя всепоглощающую ненависть вышла в сад, чтобы немного прийти в себя. Ее мысли путались, сумбурно закручиваясь в беспорядочном вихре, и это головокружение вызывало тошноту. Задохнувшись в непрекращающемся порыве кашля, Агата сплюнула в платок сгусток крови и устало оперлась на каменные перила. Очень своевременно пришел на помощь Иевос.

Элиас заметил, как маг стал применять свои силы, чуть только завидев муки хозяйки. Он буквально летел через весь зал, будто боялся опоздать, будто могло произойти что-то необратимое.

― Элиас, что ты тут замер? ― обиженно выговорила Шарлотта, пытаясь проследить за его взглядом. ― Когда ты потанцуешь со мной?!

Герцог протянул раскрытую ладонь невесте и улыбнулся ее обиженной мордашке.

Агата вернулась в замок герцога, едва вдыхая. Ее кашель становился все сильнее. Она пустила в расход всю свою магию, чтобы помочь душе справиться с безумием, на которое ее толкала ненависть. Агата часы напролет боролась с волей камня, но была значительно слабее многовековой магии. К полуночи ее воля окончательно истлела в страданиях…

Герцогиня бесшумно вошла в каминный зал замка. В очаге танцевал огонь, источая такое манящее тепло. Дарем будто бы ждал ее появления, расслабленно присев на край подоконника. Его взгляд был как всегда безучастен, но строг. Агата решительно шагала вперед и не могла отступить. Она подошла к Элиасу, который никак не препятствовал ее приближению, и выставив бледную руку вперед, схватила Дарема за горло.

Магия, призванная хозяйкой, выдохлась очень быстро, Элиас даже не успел почувствовать ощутимые изменения, как все вновь пришло в норму. По виду Агаты можно было легко предположить, что чего-то подобного она и сама ожидала. Ее тонкая и безжизненная рука продолжала сжимать пальцы на его шее, только вот само усилие, не подкрепленное магически, было крайне ничтожным, чтобы нанести хотя бы какой-то вред сильнейшему рыцарю империи.

Элиас просто схватил ее в свои крепкие объятия и прижал к себе. Агата стала отбиваться и кричала в его грудь. Когда воздух в легких закончился, она вынуждена была взять паузу на мгновение. Вдохнув сквозь его одежды, Агата пожалела, что не умерла в ту же секунду. Запах этого мужчины был ей так ненавистен, ведь он напоминал о тех неделях, которые они провели вместе в замке Повелителя облаков. Агата истошно закричала:

— Ненавижу! Я ненавижу тебя, Элиас Дарем!

Элиас только крепче прижал ее к себе и, слегка покачивая, словно увидевшего ночной кошмар ребенка, прошептал:

— Тише… тише…

Жалость герцога убивала еще больше, он словно возвысил себя над ней, такой гордый, такой надменный! Как он может успокаивать ее, когда они призваны императором люто ненавидеть друг друга?!

— Отпусти-и-и!!! Отпусти!!!

Элиас хмыкнул, удивляясь повторению сюжета, но в обратном исполнении. Уголок его губ в усталой усмешке дернулся вверх, когда он произнес:

— Нет. Как и ты, когда я просил…

Агата еще какое-то время сопротивлялась, но, в конечном счете, устала и притихла в его руках. Она пыталась собрать остатки магии, чтобы противостоять его физической силе, разжигала внутри себя костер ненависти — благодатную почву для зарождения деструктивной энергии.

— Плачь, — спасительно прошептал он. Агата подняла бездушный взгляд, в котором минуту назад было лишь осознание своей жалкости, и вопросительно посмотрела на Элиаса. Он не стал увиливать, а ответил на молчаливый диалог: — Плачь, или ненависть убьет тебя.

Агата отрицательно покачала головой, съежившись в его руках в попытках сдержать новую волну презрения. Сейчас она выглядела как человек, который убивал против своей воли, но не мог не убивать.

— Плачь… — попросил он, сломав себя и свою гордость.

В его глазах больше не было презрения и надменности, Элиас показал Агате искренность, чтобы она не боялась своей. Ощутив перемену, она сдалась. Слезы наполнили ее распахнутые зеленые глаза и пролились за их края хрустальными каплями. Дыхание Агаты сбивалось в новый приступ истерики, ее грудь тяжело поднялась, когда герцогиня наконец дала волю эмоциям.

Ее обескровленная ладонь ударила в широкую грудь Дарема, а потом еще и еще. Агата колотила герцога, крепко прижимающего ее к себе, и стонала в голос все громче. Истерика овладевала ее уставшей душой все больше, подпитываясь болезненными воспоминаниями, точно огонь сухим хворостом.

Элиас сидел на полу, сжимая в объятиях ту, которую когда-то поклялся презирать всю свою жизнь, и сам едва сдерживался. Он чувствовал, как ненависть блокирует способность мыслить и желать чего-то иного, кроме ее смерти. Сейчас она снова так уязвима, и ему ничего не стоит просто дать волю собственному гневу, ведь это так легко…

Почему же он сдерживается, когда в груди так тесно от переполняющей ярости? Как же вышло, что он обнимает ненавистную женщину и утешает, будто никого ближе нет? Он помогает Агате выплакаться, а сам проклинает каждое ее прикосновение, каждую слезу, что пропитывает его рубашку.

Нет, это не может быть лишь потому, что Берта написала это письмо. Стало бы оно реальным сдерживающим его жажду мести фактором? Увы… Как бы герцог Дарем ни уважал добрую подругу его матери и семьи, он не смог быть послушным ее слову, когда дело касается Агаты де Кано.

Продолжительная истерика закончилась лишь благодаря тому, что Агата обессилила. Ее хрупкое тело согрелось в руках Дарема, бессознательно прижавшись всем своим израненным существом к заботливым объятиям. И только временами отклики погашенной в глубине души истерики еще давали о себе знать, вызывая короткие судороги.

Элиас заботливо был рядом, а самому внутри хотелось выть от терзающей душу ненависти.

Как только он вспоминал о тех днях, проведенных в рабстве, о ее безумных ласках, подаренном удовольствии, то снова духовно метался между раем и адом. Элиас звучно выдохнул, но все еще старался свести на нет вспышку ненависти. Размеренное дыхание женщины, которая, возможно, впервые в жизни показывает свою слабость, действовало успокаивающе. Герцог прикрыл глаза и откинул голову назад, к согретой камином стене. Сколько он так просидел, не знал, но когда поднял веки, за окном уже забрезжил рассвет.

Элиас осторожно поднялся вместе с Агатой на руках. Герцогиня не проснулась от его действий, только сильнее прижалась к его груди. Элиас почувствовал опасность из-за пробуждающегося интереса от прикосновений роковой женщины всей его жизни. Отринув навязчивое желание, он вышел в коридор и через несколько минут оказался перед дверью в гостевые покои, в которых жил маг.

Не успел Дарем постучать, как дверь тут же отворилась, а за ней показался Иевос.

— Ваша светлость, — без какого-либо удивления произнес маг, — что произошло с госпожой?

Дарем кивнул головой, показывая следовать за ним, а когда они оказались в покоях Агаты, заговорил:

— Герцогиня хотела убить меня.

— Что? Исключено, — заявил в полной уверенности Иевос.

— Я говорю это не с целью обвинения. Просто ответил на вопрос.

Маг прикоснулся ко лбу Агаты и нахмурился. Иевос жестом показал герцогу, что он может положить Агату на кровать, после чего прочел какое-то заклинание и снова вернулся к разговору.

— Ваша светлость, возможно, вы мне не поверите…

— Мне не нужны причины и любые другие подробности.

— В таком случае, чего желает герцог Севера? — прищурился архимаг, не понимая, к чему ведет собеседник.

— Твоя магия способна забирать воспоминания?

— Вы хотите, чтобы я очистил ее память от того, что произошло между вами?

— Да. Твоя госпожа едва ли захочет помнить все то, что произошло этой ночью, — спокойно ответил герцог. — Во всяком случае, на пользу они ей не пойдут…

— Могу ли я увидеть эти воспоминания? — строго спросил маг, будто бы между ними уже не было колоссальной разницы в статусах.

— Что я должен сделать?

Считая действия герцога Севера подозрительными, Иевос сухо произнес:

— Всего лишь ответить: да или нет.

— Да.

— Хорошо. Я должен убедиться, что то, что Агата забудет, не является чем-то…

— Поступайте по своему разумению, — все так же холодно ответил герцог и смирил осмелевшего мага взглядом.

«Агата… В каких же они отношениях, чтобы слуга мог называть госпожу по имени, да притом с таким привычным, собой разумеющимся чувством собственности?..»

* * *

Утром Агата проснулась с тяжелым сердцем. Ночная истерика все еще жалобно скулила где-то далеко-глубоко внутри. Агата помнила, как вернулась с бала чуть живая, как пыталась потушить внутри костер ненависти к Дарему, как терзалась, даже, как сдалась… А дальше — ничего. Пустота. И сколько бы ни старалась вспомнить, ничего в конечном счете не получилось.

В ее покои пришла Рози и с виноватым лицом ответила на все вопросы своей хозяйки касательно прошедшей ночи. Однако Агата и из слов горничной не смогла вынести ничего полезного. Все сводилось лишь к тому, что герцогиня приехала из главного дворца и отпустила всех слуг. Это Агата помнила и сама, как самым строгим тоном велела им отправляться спать.

Агате так и не удалось докопаться до правды, но и поверить в то, что она просто так уснула посреди беснующейся истерики, не могла. В дверь комнаты постучали. Рози открыла и коротко перебросилась словами с незваным гостем, который тотчас удалился.

— Ваша светлость, его величество император пригласил вас на завтрак в главный дворец.

— Рози, я не голодна, пусть передадут, что я плохо себя чувствую.

— Слуга сказал, что его величество все равно ждет, потому что перед отъездом хотел бы обсудить с вами какую-то важную тему, — сочувственно произнесла горничная и принялась за утренние приготовления госпожи к выходу.

Агата после утренних известий впала в оцепенение, чувствуя интуитивно, что император затеял что-то очень болезненное для нее. Сколько бы она ни пыталась, но к таким поворотам ее слишком уязвимой к манипулированию судьбы, она не смогла бы никак подготовиться заранее. Все те блага, которые предполагались и полагались титулом герцогини, для Агаты были ничем иным, как самыми надежными оковами рабства. В конечном счете, ведь все сюжетные узлы сценария ее жизни писались под диктовку императора.

С этими мыслями Агата пребывала все утро, с ними же она прибыла в главный дворец. Герцогиня де Кано отрешенно шествовала гулкими коридорами, пока наконец не приблизилась к нужной двери. Не успел слуга открыть перед гостьей императора дверь, как высокие резные створы резко распахнулись, и за ними в коридор выскочил грузный и мало опрятный имперский работник. Его камзол, который при всем еще и маломерил на размер, лоснился от потертостей на рукавах и карманах, давно нуждаясь в стирке. Волосами мужчина едва ли был богат, расхаживая в парике с буклями, мода на которые забыта еще в начале столетия.

Но все это не имело бы никакого значения для Агаты, которой никогда не было дела до чужих недостатков, если бы не поведение этого человека. Выскочив из дверей, он приметил герцогиню сразу, будто бы хорошо знал, что та вскоре должна появиться здесь. Имперский работник сально улыбнулся и без какого-либо стеснения стал рассматривать Агату как товар на ярмарке, который намеренно выставлен для показа покупателям.

Служащий не выразил ей своего почтения, не склонил голову, а, напротив, продолжал высокомерно пялиться на дворянку с самым высоким статусом в империи после самого монарха. Отвратительная сальная физиономия не скрывала своего животного интереса, самым похабным образом оглядев герцогиню с головы до ног.

Демонстрация качеств лучшего из самцов была окончена, и бесформенная туша, убежденная чувством собственного превосходства, прошла мимо Агаты. Герцогине было плевать на его манеры, но она с трудом сдерживалась, чтобы не оборвать его жизнь за похотливые мысли в ее адрес. С трудом проглотив клокотавшее внутри заклятье, она сделала шаг к двери и уже намеревалась самостоятельно открыть, пока слуга докладывал о прибытии герцогини де Кано, но ее опередили.

Знакомый аромат жасмина и меда чуть слышно коснулся ее обоняния, а затем сильная рука отворила перед ней дверь. Агата обернулась и едва вздрогнула, не ожидая, что Дарем окажется так близко.

Агата вошла в столовую с нарастающим внутри негодованием по поводу того, что на завтрак был приглашен еще и Элиас Дарем. Он сел напротив и пристально уставился в зеленые глаза Агаты. Слишком требовательно, слишком дотошно. Агата ведь не знала, что ему нужна была информация: стер ли маг ее воспоминания.

Элиас, увидев, все, что хотел, отвел взгляд.

— Ах, вот и украшение нашего маленького застолья, не правда ли, герцог? — хлопнул в ладони император и довольно улыбнулся. — Прошу, дорогая герцогиня, присаживайся рядом с нами.

Агата пыталась понять, умышленно ли император выбрал эту маленькую комнату для совместного завтрака, чтобы доставить им еще больше неудобств. Легкое касание кольца, и внутри с новой силой заклокотала ненависть. Агата вчера чуть не лишилась рассудка, даже сознание потеряла из-за длительного пребывания в пограничном состоянии между разумом и деменцией. И вот теперь, очередная порция магии может просто убить ее.

— Что-то ты сегодня бледна, дорогая племянница, — сказал император и скривил лицо, даже не скрывая тот факт, что издевается.

Агата промолчала, просто села на указанное место. Ее ноги дрожали, поэтому своевременно отодвинутый слугой стул был как нельзя кстати. Из-за непосредственной близости герцога, Агату обдало жаром, исходящим от тела этого сильного мужчины. Она просто протяжно выдохнула, стараясь совладать с магией камня.

— Что ж, раз все в сборе, пожалуй, приступим к нашему пиршеству в тесном семейном кругу, — махнул рукой император в знак того, что можно приступать к трапезе.

Агата попросила слугу принести ей теплой воды с лимоном, а к завтраку так и не притронулась. Император продолжил глумиться, маскируя свои издевки в проявление заботы:

— Что такое? Откажешься от главного приема пищи? Я с этим категорически не согласен и должен за тобой поухаживать, милая, вот, держи, — абсолютно бестактно он положил на тарелку герцогини какую-то выпечку и ветку винограда.

— Ваше величество не может заставить меня принимать пищу по расписанию, угодному ему, — строго посмотрела на монарха Агата.

— Кто же еще позаботится о тебе, если не я? Был бы рядом с тобой любящий супруг, то другой разговор, но ты, дорогая племянница, до сих пор не замужем…

Моментально Агата поняла, что мягкие заискивания императора могут предшествовать только жестким методам. В ее взгляде, обращенном на монарха, легко обнаруживалась смертельная концентрация отвращения.

Агата не стала отвечать. Опять. Какой толк поддерживать разговор, в котором одним человеком задумано озвучивать приказы, а второму отведена роль покорно с ними соглашаться? И в подтверждение этому доводу император продолжил свой натиск.

— Твоя сестра уже давно выросла и вот-вот вступит в фазу совершеннолетия. Я полагаю, тебе уже пора устраивать свое счастье, герцогиня.

— Что имеет в виду его величество под словами «устраивать свое счастье»?

— Я нашел тебе достойного супруга, — переходя сразу к делу, заявил император.

Услышав эти слова, Элиас чуть было не выдал истинных эмоций. Он вовремя усмирил реакцию, ограничившись лишь суровым взглядом на императора. Агата же осталась холодна к новой издевке монарха.

— Это уважаемый мною человек, который давным-давно боготворит твою красоту.

— Ваше величество, я не намерена выходить замуж, в этом нет никакой необходимости. Для меня.

— Ошибаешься, моя дорогая, — процарапал император, моментально сменив дружелюбие на жестокость. — Тебе ведь нельзя так легко отказываться от вариантов, которые могут повлиять на будущее твоей сестры…

Агата промолчала, признавая победу императора в этом бессмысленном диалоге. Она для себя четко знала, что никогда и ни при каких обстоятельствах не выйдет замуж, особенно без трепетных чувств к избраннику. Выдать же ее замуж насильно не удастся никому какой бы то ни было ценой. Даже если от этого будет зависеть судьба Аделин, она найдет способ, и избежит вечного подчинения, от которого так давно мечтает избавиться. Если понадобится, она убьет Барнса или кого-то другого, хоть бы и всех сразу, но не позволит надеть непосильные оковы брака с ненавистным человеком.

Элиас видел, с каким невозмутимым лицом герцогиня закончила прения. Он вспомнил, как она содрогалась в признании своей покойной матери, что для нее значит быть с мужчиной против своего желания, но сейчас она снова не подала виду, снова смирилась. Все эти жертвы ради единственной родной души. Элиас в очередной раз спросил себя, если бы не кровавое прошлое их семей, как бы он относился к женщине, которая рисковала жизнью, спасая незнакомых детей, и ставила на кон собственную судьбу, меняя ее на благополучие близких?..

— Вот и умница. Я знал, что моя племянница всегда разделяет со мной одни и те же чаяния, — издевательски произнес он. — Лайонел Барнс, бывший заведующий имперских свинарников, человек самодостаточный и еще вполне молодой, особенно когда речь заходит о женщинах и их обнаженных телах, в общем, уверяю тебя, его возраст никак не сказывается на мужской функции. Он мне сам в этом только что признался, а кто будет врать императору?! Ха-ха-ха! Вы, должно быть, встретились в коридоре.

— Ты получишь уведомление о том, когда нужно будет явиться в столицу на бракосочетание. Можешь взять и сестренку с собой. В конце концов, она должна быть рядом в самый важный для тебя день! Ха-ха-ха! — император буквально переходил на истерику, упиваясь удачно свершившимся планом по разрушению будущего Агаты. Однако ему все еще было мало, он мечтал увеличить дозу этого наркотика под названием «разбившиеся надежды» и, намереваясь подлить масла в огонь ненависти, обратился к герцогу: — Элиас, а ты что скажешь? Поздравишь герцогиню де Кано с предстоящим бракосочетанием?

Дарем не отводил взгляда. Его внутри пожирали два очень схожих по энергетике чувства: злость и ненависть. Он злился на Агату, но ненавидел не ее. С усмешкой над императором Элиас произнес:

— Думаю, сейчас поздравления преждевременны, Ваше величество. Но если этот счастливый день все же настанет, Северное герцогство непременно выкажет все необходимые приветствия.

— Ах, дорогой племянник, ты как всегда холоден подобно вершинам Северных гор. Мог бы хотя бы притвориться, что учтив. Все-таки герцогиня — часть нашей семьи!

Элиас смолчал, он уже высказал все, что думал, а говорить больше — только выдавать свои истинные чувства, а значит, и намерения. Императору о них знать ни к чему, в конце концов, он сам начал эту игру.

* * *