Глава 17 Сокровища Ашрафа

Скрипнуло кресло у камина. Полковник наклонился, опершись локтями о колени. Его фигура оставалась в темноте, лицо было освещено дьявольским красным светом.

От неожиданности и смущения я мигом забыла недавний страх.

— Простите, ваша милость, — залепетала я. — Думала, здесь уже никого нет. Я не могла уснуть и хотела…

— Иди сюда.

Что-то звякнуло, полковник, не поднимаясь, поманил меня рукой.

— Садись, — он указал на пуфик напротив кресла. — Составишь мне компанию. Князь уже давно видит десятый сон, а мне не спится, как и тебе.

Его голос звучал властно, отказаться было нельзя. Слова он произносил чуть замедленно, с хрипотцой.

Я подошла и опустилась на пуфик, а потом вгляделась в лицо полковника и поняла: дело плохо.

Его милость был пьян. У его ног стояли бутылки, на столике возле кресла — пустой стакан.

Лицо хозяина замка было мрачным и ожесточенным и словно разом постарело на несколько лет. Морщинки у глаз, складки на лбу и возле губ резко выделялись в свете камина. Черная поросль на щеках придавала полковнику зловещий вид. Он сидел без сюртука и шейного платка, рукава закатаны до локтя, ворот глубоко распахнут. Я видела выпуклые мышцы его груди и край медной дверцы, которую открывала каждое утро.

А кругом царили тени, прочие предметы библиотеки различались с трудом.

Фон Морунген казался незнакомым и страшным. Меня посетила необычная мысль: я знала тайны его организма, я касалась рукой его сердца, но при этом не ведала, что творилось в голове у этого мужчины. То зыбкое чувство близости и дружелюбия, которое возникало, когда я слушала его рассказы о юности, растаяло без следа.

Я видела перед собой опасного чужака. И сейчас, в этом обличии, он пугал больше, чем все призраки замка Морунген.

Мне мало приходилось иметь дела с пьяными, и я не могла точно оценить, насколько фон Морунген не в себе и не представляла, что от него ожидать. Старый бондарь, например, безобидный городской пьяница, приставал к прохожим, изливался в слезливых откровениях и выяснял, насколько он уважаем. А вот возчик, отец Риты, зверел — ругался, кричал и распускал руки.

Если первое — не страшно. Но я смутно догадывалась, что мне могли грозить и какие-то другие опасности от мужчины в таком состоянии.

Я смотрела на его тяжелые руки с вздувшимися жилами, налитые кровью глаза и чувствовала, что мне бы лучше уйти. В душе нарастало беспокойство. Я облизала пересохшие губы, покосилась на дверь и сделала робкую попытку подняться.

— Думаю, мне лучше пойти к себе, ваша милость. Не дело нам сидеть тут вдвоем среди ночи.

— Сядь, — обронил он коротко, потянулся за бутылкой, налил прозрачной жидкости в стакан и пододвинул ко мне.

— Пей.

— Нет, ваша милость, простите. Не люблю спиртное. Да и вам не следует…

— Хочешь сбежать? — спросил он и подался вперед, неторопливо рассматривая меня. И тут я осознала, что сижу перед ним в одной тонкой ночной рубашке с вырезом, который глубоко открывал шею и плечи.

От его взгляда стало нехорошо. Так на меня он еще не смотрел. Это был откровенно мужской взгляд, горячий и оценивающий; моя кожа вспыхнула, в висках застучало. Я быстро, нервным движением запахнула шаль. Полковник недобро усмехнулся.

— Тебе противно сидеть рядом со мной? — вдруг спросил он. — Скажи Майя… — он наклонился еще ближе. — Каждое утро, когда ты перебираешь эти колесики и пружины в моей груди… что за мысли бродят в твоей кудрявой головке? Думаешь: какое уродство, верно? Думаешь: как может человек сделать с собой подобное без особой на то нужды, только ради денег? Так, Майя? И эти мерзкие звуки… тиканье, щелканье… вместо привычного стука, теплого и полного жизни… они вызывают отвращение? Заставляют вспоминать о дьявольских уловках?

Я тяжко вздохнула. Значит, нетрезвый бондарь. Будут слезливые излияния и попытки вывести на откровенность. Как пить дать, следующим вопросом станет «Ты меня уважаешь?»

— Ничего подобного я не думаю, — отрезала я. — А вы, ваша милость, пьяны и говорите чепуху. Я нахожу это ваше… приспособление удивительным. Я ученый, исследователь по натуре, — я заговорила горячее, — и считаю, что такое изобретение — прорыв, чудо. И оно не делает вас хуже. В отличие от ваших поступков.

Полковник помолчал, усмехнулся и сказал:

— Да, по твоим глазкам видно, что ты говоришь правду. Удивительно.

Он откинулся на спинку и медленно произнес.

— Не уходи, Майя. Пожалуйста. Мне нравится твоя компания. Мне нравится разговаривать с тобой. Ты отгоняешь призраков этого замка. Когда ты рядом, боль прячется. Я могу дышать и даже чувствовать. Понял это в тот самый миг, когда явился к вам домой, и ты вбежала в комнату — испуганная, растрепанная и без чулок. Наверное, это все твой дар. Или что-то другое?

— Какая боль? — От напряжения и волнения у меня сдавило горло, и действительно думалось только о том, как бы сбежать. — Вы испытываете боль? У вас опять проблемы с механизмом? Неудивительно: столько выпили. Мне осмотреть ваше сердце?

— Нет. Выпил я мало, ты не думай. Сейчас сердце бьется ровно. Слышишь? — он поднял палец и прислушался. — Тикает, проклятое. Ровно. Как часы. Чертовски громко. Ты хорошо делаешь свою работу, Майя.

— Рада стараться, — пробормотала я.

— Если я женюсь, моя жена может не рассчитывать стать вдовой вскоре после свадьбы. Все благодаря тебе и твоим умениям.

— Счастлива за нее и за вас.

— Зря. Вряд ли нежная и утонченная барышня пойдет за меня по любви. Придется подкупить, как предлагает князь. Тут, Майя, — он кивнул на столик, — драгоценности, полученные от благодарного султана Ашрафа. После кампании в Луджере. За них заплачено кровью. Кровью лучших ребят пятого батальона. Решение об операции по спасению семьи султана было принято не мной: операцией руководил генерал Мюнцер, он забрал себе диадему и лучшие алмазы. Но и то, что досталось мне, тоже немалого стоит. Я продал половину и отослал деньги вдовам. Успокоил свою совесть, — он криво усмехнулся. — Моя будущая жена будет в восторге от этих рубинов и изумрудов, верно, Майя? Смотри.

Он пододвинул шкатулку и откинул крышку. Даже в тусклом свете догорающих углей содержимое рассыпало яркие искры. Полковник вытянул длинное ожерелье с пятью подвесками из камней цвета голубиной крови. Он задумчиво покачал его на руке.

— Вот так я сделал свое состояние. Деньги, полученные от Кланца за мое сердце, — он коснулся груди, — были как заколдованные. Они словно притягивали другие деньги. И успех. И все прочее. Вымостили мне дорогу в жизни. Нет, я не прогадал, когда согласился на сделку с Кланцем.

— Думаю, достанься они дураку и лентяю, ничего бы не вышло, — заметила я. — Ваши успехи — только ваша заслуга.

— Твоя практичность и приземленность как бальзам на душу, моя дорогая голубка-часовщица. Давай-ка примерим это…

Полковник тяжело встал, покачнувшись, обошел столик и подошел ко мне сзади. Я хотела вскочить, но на плечи легли его жесткие ладони и надавили, заставляя оставаться на месте. По спине пробежали мурашки, дурное предчувствие усилилось. Поведение фон Морунгена нравилось мне все меньше и меньше.

— Ты не носишь украшения? — спросил он, убрал руки, но тут же легко коснулся моей шеи. Я вздрогнула.

— Только те, что изготавливаю сама, — пробормотала я севшим голосом. — Я собираюсь выучиться на ювелира. Что вы делаете, ваша милость?

— Хочу посмотреть, как это ожерелье лежит на изящной женской шейке. Не двигайся. Сейчас… тебе пойдет.

Его пальцы захватили распущенные волосы и осторожно перебросили через плечо, открывая шею и затылок. Видимо, отдельные пряди выскользнули, потому что он вновь и вновь касался моей шеи — легкими, поглаживающими движениями. Коже стало холодно и жарко одновременно.

Я вдруг осознала, что дрожу, и все мышцы у меня напряжены до боли. Никогда прежде я не была так напугана. Но я также испытывала волнение, как бывает, когда близко подходишь к огромному пылающему костру, чувствуешь жар, опасаешься, как бы огненная стихия не вырвалась на волю и не уничтожила тебя — и наслаждаешься этим страхом. В животе стало горячо, голова кружилась, кровь гулко бухала в висках.

Его руки скользнули вперед; на грудь легла холодная цепь. Едва слышно щелкнула застежка. Фон Морунген наклонился, его дыхание щекотало затылок. Он опять опустил ладони на мои плечи, приковывая к месту, и молча рассматривал меня сверху. Его взгляд я чувствовала так же отчетливо, как и тяжелое прикосновение его рук. Я боялась вздохнуть и пошевелиться, чтобы не спровоцировать его на что-то еще.

— Красиво, — сказал он тихим и хриплым голосом. — Но это украшение для зрелой женщины. Тебе требуется что-то легкое и жизнерадостное. Не обагренное кровью.

— Пожалуйста, снимите и дайте мне уйти, — следовало произнести эти слова решительно, но мой голос был робким от охватившего меня мучительного напряжения. Хищники чувствуют слабость. Она питает их силы, она подталкивает их к диким поступкам.

Ладони фон Морунгена скользнули ниже по моим плечам, сминая тонкую ткань рубашки. Его лицо было близко от моих волос; он с шумом втянул воздух, смакуя их запах. Его сердце стучало громко — не на три, а на четыре такта. Механический голем, потерявший контроль и наслаждающийся трепетом чужой жизни…

И тут мне стало не только страшно, но и тоскливо, словно вот-вот произойдет что-то непоправимое, и я никак, никак не смогу этому противостоять! У меня нет сил, и нет храбрости, руки и ноги слабые и вялые, как былинки, а этот мужчина… он не слышит, что я говорю. Он вдвое больше меня и не в себе. И я совсем одна, заперта в сердце неприветливого замка, и никто не придет мне на помощь, даже если закричу — все звуки заглохнут и потеряются в его бесконечных коридорах.

В висках бешено стучала кровь. Я была в шаге от настоящей беды. Нет, не зря именем Железного Полковника пугали детей в Ольденбурге!

Что было сил я рванулась вперед, освободившись от мужских рук. Зацепила столик: зазвенели и покатились бутылки. Отскочила в сторону и одним движением сорвала ожерелье, сломав застежку, и отбросила его на ковер. Цепь ободрала кожу, шею обожгло, как раскаленным железом. Я в гневе уставилась на темную фигуру. Фон Морунген сейчас выглядел как сам дьявол: взъерошенный, мрачный и грозный. Он словно источал агрессию и опасность.

— Майя, — обронил он и сделал шаг вперед.

— Не подходите ко мне!

Фон Морунген не послушался. Он неторопливо отодвинул кресло, а потом быстро шагнул вперед, протянул руку и крепко сжал мое запястье.

— Постой, — произнес он сердито. — Что ты делаешь? Не убегай. Послушай, я скажу тебе, почему…

Он потянул меня к себе. От растерянности я что было силы толкнула его в грудь, а когда он на миг разжал пальцы, вырвалась и кинулась к двери. Барон чертыхнулся и не спеша пошел за мной. Его тяжелые шаги звучали неотвратимо.

Я выскочила в коридор и разом ослепла в кромешной темноте. Бежать, бежать, все равно куда — подальше от этого замка и от грубого наместника, в которого точно черт вселился!

Возвращаться в свою комнату нельзя: он настигнет меня там, и тогда… Мелькнула мысль кинуться в покои к госпоже Шварц или князю и попросить защиты, но оба ночевали в дальней башне — слишком далеко, не успею, меня догонят!

Я ринулась в бесконечный тоннель коридора, слыша лишь собственный стук сердца и прерывистое дыхание. А еще чудились призрачный шепот и потусторонний смех. Они шли от стен, от каменных изваяний, из черных углов и провалов ниш.

Замок не был моим союзником. Казалось, что тени загоняют меня в ловушку, нашептывают хозяину, куда отправились жертва. Ноги заплетались, как бывает в кошмарном сне.

Вдалеке показался красноватый свет: в холле горел единственный канделябр. Стоило войти в холл днем, как его наполняли гулкие звуки и эхо, но теперь и они затаились. Я промчалась по пустому пространству прямо к двери. И при этом чувствовала, как на меня смотрят невидимые глаза, которые только и ждали, когда в замке совершится новое преступление.

Повезло: дверь оказалась не заперта. Я навалилась на нее всем телом и выбежала на крыльцо.

Снаружи наступила мрачная, беспокойная ночь. По диску луны бежали рваные облака, ветер задувал резкими порывами, заставляя ветки сгибаться, а деревья стонать. Временами сыпал мелкий холодный дождь.

Ночная прохлада обожгла лицо, ветер мигом забрался под рубашку, но это было даже приятно. Я разгорячилась от бега и с радостью встречала порывы ветра.

Слетела по крыльцу, ступила на дорожку, бледно освещенную луной, и, замешкавшись на секунду, направилась к зарослям акации. Здесь можно скрыться. Здесь, снаружи, будет безопаснее. Я стану невидимой в темноте, среди деревьев. Меня не найдут. Темнота позволила мне слиться с собой и укрывала от беды.

Мокрые ветки хлестали лицо и цеплялись за волосы, вода лилась за шиворот, когда я на ощупь нашла каменную скамью. Подол рубашки мигом промок, нижнюю часть тела охватил ледяной холод, но ноги уже не держали. Из укрытия я отчетливо видела крыльцо; несколько минут я вглядывалась в тревоге, ожидая, что вот-вот откроется дверь, выйдет полковник и отправится на мои поиски.

Однако ничего не происходило. Понемногу я начала успокаиваться. Кругом стоял приятный запах влажной земли и ночной фиалки, но холод и сырость доставляли сильные неудобства. Однако была от них и польза. В голове прояснилось, и я поняла глупость собственного поступка.

Я выскочила глухой ночью на улицу, в разгар непогоды, полуодетая, и теперь пряталась, не зная, как поступить. Ночью до Ольденбурга не добраться. Не идти же одной через лес, несколько миль по тропинке через рудник, в темноте, где бродят дикие звери, а может, и кто-то пострашнее!

Так или иначе, придется вернуться в замок. Полковник… должна же остаться в нем хоть капля разума! Неужели он действительно набросился бы на меня и сделал… сделал… нет, не хотелось думать, что он мог сделать. Теперь казалось маловероятным, что он мог причинить мне вред. Холод и сырость — отличное средство заглушить другие страхи.

Да еще темнота… ночной замок снаружи казался бесформенной глыбой. Зыбкий свет луны подчеркивал уродливость каменных скелетов на его стенах. Я постоянно чувствовала их взгляд. О, они прекрасно видели меня в моем укрытии. Злобный дух замка Морунген был силен в это время суток. Он наблюдал за мной десятками безжизненных глаз.

Тихо войду в замок через черный ход, решила я. Для этого нужно попасть к левому крылу, к людской. Прокрадусь в покои слуг, найду Луцию. Переночую в ее комнате. Скажу, что увидела кошмар и не могу спать одна. А утром попрошу кого-нибудь отвезти меня в Ольденбург. Главное — не встретиться с фон Морунгеном.

Я вспомнила его взгляд, волны угрозы, которые от него исходили, содрогнулась и подумала, не пойти ли лучше на конюшню и устроиться на ночлег на соломе в компании коней и Кербера.

Дождь припустил с новой силой, шуршал по листьям. Пора было действовать, пока я не подхватила воспаление легких.

Поднялась со скамьи и поморщилась, когда мокрый подол облепил ноги. Отводя ветки рукой, вышла на дорожку, подняла глаза и вздрогнула: на крыльце почудилось движение. В этот момент луне вздумалось вынырнуть из-за туч. Двор залил бледный, тревожный свет.

Теперь я отчетливо видела, что у крыльца кто-то есть. Кто-то… или что-то. Изваяние под аркой словно раздвоилось; от него отделилась тень и двинулась вперед.

Волосы встали дыбом. Тень имела уродливые очертания. Вылитый кобольд. Приземистый, кособокий и… лишенный головы! Я различила тонкие руки — левая сжимала длинный предмет. На фигуре был балахон до земли, в какой закутаны каменные скелеты — но над широкими квадратными плечами было пусто! Ничего!

По-крабьи припадая к земле, безголовая тень двинулась ко мне, держась стены. От страха у меня мигом ослабели колени, в груди стало холодно, а все происходящее теперь воспринималось мельтешением оборванных картинок.

Вот безголовая тень хищно поводит плечами…. вот угрожающе склоняется к земле… вот делает шаг… другой… ближе и ближе…

Луна нырнула за облако, стало темно, но я знала — тень там, в ночи, и она идет ко мне.

Отмерев, я бросилась прочь, не разбирая дороги, по мокрой траве. Ветер свистел в ушах, страх толкал в спину, разум отключился. Я мчалась в темноту, туда, где раскачивался под порывами ветра свет одинокого фонаря у конюшни. Влетела в клумбу, споткнулась о камень, нырнула в кусты… Черно, страшно, и кругом безумие!

И тут я с размаху налетела на что-то живое; крепкие руки схватили меня за плечи и удержали от падения. Болезненно охнув, я, наконец, завопила от ужаса, увидев вместо лица темный провал под остроконечным капюшоном.

— Майя! — меня встряхнули. — Что случилось, черт побери? Что за ночная вылазка?

Привидение, что обратилось ко мне голосом Курта, скинуло капюшон плаща и я с облегчением уставилась на знакомые усы.

— Вы ума лишились, барышня? — осведомился камердинер. — Отправились на прогулку почти что нагишом? Ну-ка, идем в дом, быстренько, быстренько!

— Нет! — я схватила его за руку. — Там… полковник… и призрак!

— Призрак полковника? Хм, когда я видел его десять минут назад, командир был вполне телесен. Угрюм, раздражен, но полон жизни. Велел убрать в библиотеке и завалился спать.

— Он меня… напугал. Очень напугал, Курт, — жаловалась я, позволяя накинуть на себя плащ. — Он ужасно себя вел. Я думала, что он хочет плохо поступить со мной.

— Что вы имеете в виду, барышня? — спросил Курт очень резким тоном. — Хотите сказать, что он повел себя с вами, как пьяный солдат с неуступчивой маркитанткой на привале?

— Именно так, — горестно подтвердила я. — Он был пьян.

— Не может быть, — отрезал он. — Не верю. Я ничего такого не заметил. Полковник не бывает пьян. И никогда не обижает женщин. Даже когда наши войска врывались в осажденный город и солдаты кидались на горожанок, он сурово пресекал подобное. Однажды один выстоял против четырех кавалеристов, когда те поймали крестьянскую девчонку и хотели завалить ее на сеновале. Он тогда получил удар саблей по лицу — до сих пор носит память об этом на левой щеке у виска… шрам остался что надо. Но полковник положил двух подлецов, а остальных отправил на полевой суд. И ты утверждаешь, что он делал тебе нежелательные авансы? Думай, что говоришь, девочка.

— Не оправдывайте его. Почему, спрашивается, я брожу тут под дождем? Я сбежала от него. Прошу вас, Курт, отвезите меня утром домой. Не могу я больше здесь оставаться.

— Вот как, — задумчиво сказал Курт, открывая входную дверь. — Ладно. Утро вечера мудренее. Сдается, ты что-то не так поняла. Ему нравится быть рядом с тобой, потому что… потому. Он сам тебе расскажет, если захочет. Но ни о чем таком, нехорошем, он не думает. Советую тебе все-таки поговорить с ним утром.

— Ни за что.

— Идемте, барышня. Провожу вас в вашу комнату. Спите спокойно. Ничто вам этой ночью не грозит. Слово старого сержанта.

Я послушалась и дала отвести себя на второй этаж. От усталости и пережитого я плохо соображала, что нужно делать. И лишь когда осталась одна и без сил упала в кровать, прямо в мокрой рубашке, в миг перед тем, как меня утянул тяжелый сон, смутно подумала: и все же, что за безголовую тень я видела у крыльца? Это определенно не был Курт. Но что делал камердинер глубокой ночью на улице, рядом с конюшнями замка Морунген?