Глава 11

Остаток недели прошел в тихой задумчивости, а в воскресенье мы отправились в церковь — помолиться, получить кусочек антидора и проводить пасхальную седмицу.

Семья Морли давно перешла в православие и посещала приход Симеона и Анны — храм, выстроенный по приказу Анны Иоанновны в память о дне ее рождения.

Чтобы попасть туда, пришлось перейти Фонтанку по Симеоновскому мосту и пройти через Соляной городок. Отец и матушка шли вместе, держась друг за друга, я ковыляла позади под руку с Лукерьей, да еще опираясь на трость.

Сочувствующих взглядов поймала немало. Вообще, в доме и окрестностях уже все знали, что меня сбила карета, и доктор не обнадежил.

Я все еще накладывала повязки с вонючей мазью на ночь, надеясь унять боль, но внешне нога выглядела целой, и синяки давно прошли. Если не нагружать ногу, сидеть, вытянув ее на подушечку, то боли не было, но Кристиана Морли — молодая девушка. Сидеть на месте трудно и вредно. Нужно движение, но каждый шаг причиняет боль, так что я старательно делала гимнастику в постели, старалась ходить хотя бы по дому, избегая лестниц, растирала упрямую конечность, никак не желающую исцеляться, но это все мало помогало. Родители переживали, искали какие-то чудо-снадобья и рекомендации, но единственное, что сумел им посоветовать доктор, навещающий воспитанников училища, — это поездка “на воды”, желательно — теплые.

— Это и вам, батенька, не повредит, — сказал он Кристиану Морли, — не нравится мне ваш кашель!

Папенька только грустно улыбнулся — на его жалованье ехать “на воды” нет смысла, денег не хватит даже на “почтовых” с долгими задержками на станциях.

Еще раз полюбовавшись прекрасным весенним днем, я запретила себе переживать. Сначала нужно устроить себя, потом отправить “на воды” папеньку, а там уж видно будет. Мне тоже не нравился кашель Кристиана Морли.

В церковной ограде уже толпились нищие, и матушка привычно-серьезно подала им несколько копеек, прося молитв.

Внутри остро пахло воском, дымом, старым деревом и влажным камнем. Принаряженные люди чинно и серьезно выбирали свечи, вставали ближе к иконам, слушали, как потихоньку распевается хор.

Матушка отошла, увидев кого-то из знакомых, отец заговорил с другим мужчиной в сюртуке, а я встала перед большой иконой Божьей матери и застыла, не зная, что говорить. Молитвы я знала — немного, но что-то помнила, только они не ложились в этот момент на язык.

В воздухе витал сизый дымок, плыл запах ладана, меня никто не беспокоил, и вдруг этот дым словно разделился на ячейки. В одной я увидела… себя! Не Кристиану Морли, а Христину Мореву! Лежащую на полу с безобразно раздутым лицом.

Да что там говорить — я узнала себя по блузке с модным принтом “полька-дот” и любимому серебряному браслету с черным камнем. Браслет мне достался от бабушки, я его любила и носила часто, так что он уже потерся и узоры стали нечеткими. Зато всегда сиял, а черный камень придавал вещичке стиля.

Теперь камень пульсировал, но люди, склонившиеся надо мной, этого не замечали. Вот их форму я узнала сразу — медики. “Скорая помощь”? Почему они накрывают меня одноразовой простынкой? Я что, умерла?

“В кадр” вдруг попало залитое слезами лицо “кофейной девочки”, приставленной ко мне генеральным. Странное выражение на нем промелькнуло — злорадное удовлетворение? Она была довольна тем, что меня накрыли простынкой? И часы за ее спиной — наши старые офисные часы, механические, с круглым циферблатом… Я выпила кофе в десять, как всегда, а часы показывали уже четверть двенадцатого! Куда девался целый час?

Я глотнула дымный воздух, сожалея, что ничего не слышу — уши словно ватой забиты, и тут ко мне прорвался звук!

— Как жаль, не знал, что у Христины Валерьевны такая страшная аллергия! — это сказал Ванечка, наш гениальный дизайнер. Он всегда витал в облаках, но за цвет тени на баннере готов был пойти в рукопашную.

— Наша Моревна мне всегда казалась неуязвимой, — вздохнул Семен Семеныч — бригадир монтажников.

Точно, он должен был сегодня монтировать новый рекламный щит на Выборгском, а Ванечка ездил в типографию, проверял утвержденный дизайн. Странно, что они оба явились в головной офис, зачем?

Между тем медики ушли, оставив кучу бумажек и распоряжение вызвать участкового и “труповозку”. “Кофейная девочка”, чуть не мурлыкая, занялась этим, не забывая периодически делать грустное лицо. Я ничего не понимала ровно до того момента, пока в приемную не влетел генеральный.

Увидел тело на полу, споткнулся, проехался по элегантной гранитной плитке, уткнулся руками в стойку секретаря, за которой стояла “кофейная девочка”, и…

— Что ты наделала? — спросил он так, что у меня на затылке поднялись волосы.

— Масик, ты чего? — хлопнула мокрыми ресницами девица.

— Я еще раз спрашиваю, — прошипел Алексей Владимирович, — что ты сделала с Христиной?

— Да ничего я не делала! — затараторила “кофейная”, выдавая себя с головой. — Сварила этой дуре старой кофе, отнесла, она через пять минут вывалилась сюда, захрипела и на пол упала! Я “скорую” вызвала!

— Что ты добавила ей в кофе? — еще раз переспросил генеральный.

“Кофейная” стиснула зубы и отвечать не стала.

— Не хочешь — не говори, но благодаря Христине в этой конторе дураков нет, — мерно и тяжело сказал Алексей, присаживаясь на диванчик и с болью глядя на мои туфли, торчащие из-под простынки. — Она жила по расписанию. Кофе пила всегда в десять утра. А сейчас уже двенадцатый час. “Скорая” к нам приезжает максимум за двадцать минут. Куда девался час, Ангелина?

Девчонка похлопала ресницами, но промолчала.

— Я привел тебя сюда, надеясь, что ты увидишь, как надо работать. Научишься чему-то полезному. Возьмешь с Христины пример…

— Опять ты про эту старую дуру! — возмутилась девчонка.

— Геля, ей было всего пятьдесят пять, и она лучший специалист из всех, кого я знал. Что она тебе сделала?

— Она… она… — девчонка надула губы, а глаза наполнились уже непритворными злыми слезами: — Она сказала, что я могу только кофе приносить! Что мне лучше замуж выйти! Что она мне характеристику уже написала!

— Написала, — признался генеральный, — и я ее получил. Разве от этого в твоей жизни что-то изменилось? А теперь точно изменится. Я еще раз спрашиваю, что ты добавила ей в кофе?

— Си-и-и-иро-о-о-оп!

— Сироп? — в голосе Алексея слышалось недоумение.

Хорошая кофемашина стояла в закутке возле моего кабинета, а на территории офиса — еще три разной степени “прокаченности”. Естественно, к ним прилагались сиропы, стики с сахаром и разные удобные мелочи — от салфеток до трубочек.

— Сироп миндальный! Он сладкий, совсем чуток орехом отдает, ну просто как глюкоза, которую эта мымра всегда себе наливала!

— Как ты узнала, что у Христины аллергия на миндаль? — все еще строго спросил генеральный.

— Да страховку отправляла, там же раздел есть “аллергия”!

Закончить разговор им не дали — явился помятый участковый, уныло принялся описывать некриминальный труп — “скорая” оставила заключение, что реанимация прошла безуспешно. За ним приехали упакованные в прорезиненные комбезы санитары “труповозки”, и “окно” постепенно размылось и закрылось.

Я очнулась и потерла висок — значит, там я умерла. Возвращаться некуда. Здесь… Видимо, Кристианы Морли тоже больше нет. Осталось немного памяти, но с каждым днем она тускнеет, покрываясь моими собственными впечатлениями.

Только почему мне это показали? Чтобы я не рвалась обратно, а окончательно устраивалась здесь? Или… у меня в этом мире есть какая-то задача? И при чем тут бабулин браслет?