Глава 17

Пока мы поднимались наверх, навстречу нам попалась еще одна девушка — сухорукая грузинская княжна. Вслед за ней бежали несколько служанок в традиционных сарафанах. Прислуга “мадам Мишель” носила городскую одежду, так что я сообразила, что это бегут “мамки-няньки” конкурсанток. Только одна держала в руках записку, остальные шли просто так, но совсем мелкая девчушка позвякивала монетками, припрятанными в недрах юбки.

Стало понятно, что все девушки решили идти разными путями — кто-то послал записку экономке, кто-то отправил служанку купить все необходимое в лавке, а кто-то привычно переложил решение проблемы на плечи служанки. Кроме нас в полуподвал не спустился никто.

Добравшись до нашей комнаты, я упала на постель и вытянула ноющую ногу. Нянюшка захлопотала вокруг, сооружая холодный компресс. Александра деликатно удалилась за ширму, чтобы сменить платье.

— Сейчас немного приду в себя, мадемуазель, — сказала я, зная, что звук прекрасно разносится по комнате, — и мы с вами займемся перепиской. Открою вам фамильный секрет.

Александра отозвалась:

— Буду рада вашей помощи, мадемуазель, думаю, вдвоем все получится быстрее.

Казалось бы, невинный диалог, но… я услышала легкий шорох у двери. Кто-то нас подслушивал! Прижав палец к губам, я кивнула няне. Немолодая женщина на удивление бесшумно подобралась к двери и распахнула ее. Горничная — та самая, что провожала нас до комнат, едва удержалась на ногах, но тут же, потупившись, присела в книксене:

— Мадемуазель, вам что-нибудь нужно?

— Да, милая, — улыбнулась ей я, выглядывая из-за полога, — принеси нам кипятку кувшин, только чтобы прям кипел!

Служанка недовольная ушла, а я велела нянюшке достать из сундука маленький заварочный чайник и жестянку с чаем.

Настоящий чай в этом времени был страшно дорог — пятьдесят копеек за фунт самого простого черного. Если чай был повыше качеством или цветочный, то и до шестидесяти пяти копеек за фунт цена доходила. А уж всякие редкие и престижные сорта могли стоить и рубль, и полтора. Поэтому госпожа Морли чай покупала редко и сама его разбавляла “копорским чаем”, веточками вишни, мяты или смородины, добавляя чайному настою аромата. Вот такого чаю я и прихватила из дома целую жестянку, как и мешочек с изюмом, коробочку с кусочками сахара и корзинку с печеньем.

Все это я велела няне выложить на полотенце на подоконник, чтобы заварить чай, когда горничная принесет кипяток. Александра смотрела на это с изумлением, а вот ее девка, пошуршав по укладкам, добавила к моему “богатству” сухие бублики, сдобные сухари с изюмом и горшочек с медом.

— Вот это у нас пир! — тихонечко хмыкнула я. — Будем работать с удовольствием.

Ноге стало легче, так что я поднялась и сменила платье на домашнее, а тут и кипяток принесли. Заваривать чай пришлось мне самой — так полагалось по этикету, да и нянюшка итальянка с долей презрения относилась к чайным отварам. Она любила кофе, и примерно раз в месяц Кристиан Морли баловал свою бывшую няньку этим напитком, который и сам очень любил.

Пока чай настаивался в чайничке, я села за стол и занялась священнодействием — вынула из стола почти пустой пузырек с чернилами и велела няньке вылить остатки в ведро и хорошенько его промыть.

Пока старушка хлопотала, я проверила вязкость гуммиарабика и густоту белил. Белила были хороши — густые, гладкие, отлично замешанные, в хорошей концентрации. А вот на гуммиарабике сэкономили — клей оказался жидковатым. Выпаривать жидкость негде, да и времени мало, так что я лишь вздохнула — пусть будет так. Может, белила и схватятся.

В промытый пузырек я с помощью чайной ложки налила немного белил, добавила клей, заткнула все пробкой и взболтала. Поискала что-то подходящее — нашла палочку, которой, кажется, положено размешивать чернила, она похожа на палочку “из апельсинового дерева”, которыми в моем мире пользуются мастера маникюра, но для моей задумки очень подходит.

Александра тихонько сопела над ухом, не понимая, что это я намешиваю и для чего, а я не торопилась открывать секреты.

Когда густота “замазки” меня устроила, я открыла свою папку с нотами и вздохнула — сначала предстояло расчертить бумагу на привычный глазу нотный стан. Тут, к счастью, пришли на помощь навыки прежней Кристианы. Из сундука извлечены были графитные карандаши, линейка, перочинный нож, и тело, подчиняясь мышечной памяти, с удивительной скоростью и ловкостью принялось ставить точки-отметки для будущих нотных линий.

Александра посмотрела на меня, вздохнула и открыла свою папку.

Около получаса мы дружно работали, потом прервались на короткое чаепитие, вымыли руки и вернулись к бумагам.

Чтобы сменить сферу деятельности, взялись за ноты. И вот тут выяснилось интересное. Мне предстояло переписывать “Реквием” Моцарта, его самую мистическую и траурную часть. Александре достался “Хорал” Бетховена. Произведение, напротив, очень светлое и радостное.

Я даже порадовалась тому, что Кристиана практически не разбиралась в музыке. Дома инструментов не было, для обучения танцам она ходила в “класс” к одному посредственному танцору, которому аккомпанировал такой же посредственный музыкант. Увы, это было все, что могла себе позволить семья Морли. Несколько модных романсов маменька напевала сама, и пусть бывшая “смолянка”, несомненно, обладала развитым музыкальным слухом, все равно эти мелодии не отразились в сердце Кристианы, так что для меня ноты были только набором точек и крючков, а не музыкой. А вот Александра порой шевелила губами, словно напевала, да еще пыталась воспроизвести аккорды на крышке стола. Пожалуй, это даже хорошо, что пугающий “Реквием” достался мне. Мадемуазель Воеводина могла и в обморок упасть от решительного и мрачного звучания последнего произведения Моцарта.

Мимолетным взглядом сравнив два листа — свой и Александры, я только вздохнула — ускориться не получится. Сложность примерно одинаковая, многоногие конструкции из нот требовали пристального внимания и аккуратности, вот тут моя “замазка” и пригодилась. Когда соседка по комнате в первый раз жалобно вскрикнула, разглядывая кляксу на месте ноты, я усмехнулась:

— Спокойно, сейчас исправим!

— Да как исправим? — в прекрасных глазах Александры заблестели слезы. — Весь лист на выброс! А запаса нам не дали почти, стопки по толщине одинаковые!

— Погоди! Не паникуй! Няня, дай-ка мне кусок белой булки. Лучше всего корочку!

Няня, привычная к работе с чертежами, без лишней суеты подала жесткую сухую корочку, которая вмиг впитала остатки чернил, а потом еще аккуратно содрала тончайший верхний слой бумаги. Помахав листом, чтобы убедиться — чернила высохли и больше не размажутся, я взялась за палочку и пузырек с “замазкой”.

Через полминуты клякса скрылась под белилами. Когда смесь с гуммиарабиком высохла, я подтолкнула лист к Александре:

— Подрисуй нотный стан и снова пиши ноты.

Воеводина ахнула и взялась за карандаш, а потом за перо. Уже не так опасаясь помарок, мы продолжили работу.

А через некоторое время к нам присоединилась “девка” моей соседки. Она потихоньку взяла карандаш, линейку, устроилась у подоконника и принялась чертить нотные станы. Конечно, это все делалось для ее госпожи, но когда чистая бумага закончилась, Александра решительно подтолкнула к ней мою стопку, а “девка”, имени которой я не знала, спокойно продолжила чертить и для меня.